— Кампания сорок третьего года только начинается, — с нарочито серьезным видом произнес Брежнев, — а немцев от нее уже тошнит. При этом основное веселье даже не начиналось, так, приняли по рюмочке для разогрева. Вы мне, Николай Викторович, вот что скажите. Обычно перед наступлением мы развертываемся в условиях строжайшей секретности, но сейчас почему-то торчим в этом Белостоке на всеобщем обозрении как Театр Оперы и Балета. И даже штаб наш в этом дворце Браницких, который тут знает каждая собака, а не в каком-нибудь леске под елочкой, благо весенняя погода позволяет совместить приятное с полезным…

— Вы, товарищ Брежнев, — напустив на себя строгий вид сказал Иса Санаев, — не забывайте такой простой истины, что чем меньше вы знаете, тем спокойнее вам будет жить. И это факт. Что касается режима секретности, который у нас пока как бы и отсутствует, как будто кругом мирное время — то таково было распоряжение начальства, а его следует выполнять. Верховному Главнокомандующему зачем-то надо, чтобы враг знал, где находится наш корпус и корпус товарища Катукова, и он хочет сделать так, чтобы немцы нас усиленно боялись. Как мне по старой дружбе сказали товарищи из первого управления — у нашего командира товарища Бережного среди немецких генералов сложилась жутковатая репутация, и иначе как «Вестником Смерти» они его не называют. Боятся они его — значит, уважают. Очевидно, товарищу Сталину требуется, чтобы, опасаясь прорыва по кратчайшему направлению на Берлин, враг сконцентрировал против нас свои основные резервы. А наступление при этом начнется где-нибудь в другом месте, тогда эти резервы у врага окажутся не там где надо, и немцы будут вынуждены снимать эти дивизии с берлинского направления и перебрасывать под бомбовыми ударами нашей авиации туда, где в них будет настоятельная необходимость. Понимания этого факта вполне достаточно, остальное — совершенно не наш случай.

— Думаю, что Иса Георгиевич прав, — сказал Коля Ильин, — если у нас есть репутация, то не грех воспользоваться, тем более что до Варшавы по дорогам от места нашей дислокации двести километров, а до Берлина семьсот пятьдесят…

В этот момент открылась дверь, и вошел Николай Бесоев. Он у нас уже за всякие хорошие дела уже подполковник, и думаю, до конца войны это не предел. В полковники успеет выйти точно, особенно если притащит из очередного поиска живого Гитлера.

— Вы думаете, что эти двести километров легко преодолеть? — прямо с порога спросил Коля. — Да черта с два. Гитлер там настроил оборонительных рубежей и нагнал войск, так что плюнуть негде. Правда, половина — откровенная шваль, вроде французов с бельгийцами и так называемых фраубатальонов. Но все равно о прогулках, как прошлым летом, можно забыть. К Варшаве придется прорубаться через вязкую как смола массу, утопая по колено в крови и отплевываясь от бабских соплей.