Сигаретный дым слоился под потолком, подсвеченный мертвенным сиянием монитора. Ева сидела, поджав под себя ноги, в продавленном кресле, обитом вытертым велюром, и смотрела на экран, где застыл стоп-кадр с камеры наблюдения. Размытый силуэт у подъезда, таймкод — три сорок семь утра. За спиной, на кухне, гудел пустой холодильник. В пепельнице росла гора окурков — Parliament Aqua Blue, единственная марка, которую она признавала после того, как полгода назад случайно купила пачку в круглосуточном ларьке и обнаружила: её дым напоминает о времени, когда всё ещё было… нормально.
Видео она перематывала уже в пятый раз. Никакой магии — только муторная, методичная работа. Заказчик, немолодой антиквар с Мясницкой, подозревал продавщицу в краже серебряной пудреницы XVIII века. Пудреница стоила копейки, но антиквар платил щедро. Еве было всё равно. Она щёлкнула колёсиком мыши, отматывая дальше. На мгновение задержалась на кадре, где силуэт замер у двери — ей показалось, что фигура неестественно высокая, но это, конечно, была просто игра теней.
Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, залаяла собака. Ева поморщилась. Этот дом на Пресне она ненавидела всей душой — тонкие стены, крикливые соседи, запах кислых щей из вентиляции. Но после развода это было единственное жильё, которое она могла себе позволить, не залезая в долги. Олег оставил ей квартиру, а себе — машину, дачу и чувство морального превосходства. Он всегда был мастером благородных жестов, которые на поверку оказывались просто удобным способом избавиться от чувства вины.
Она чиркнула зажигалкой и прикурила новую сигарету. Руки дрожали. Последние три ночи она спала урывками — всякий раз, закрывая глаза, она видела мальчика. Того самого, из Чертанова. Его грязные кроссовки, застрявшие в решётке водостока. Его затылок, пробитый чем-то тяжёлым, — она увидела его, когда наконец решилась войти в заброшенный цех. Слишком поздно. На двадцать семь минут позже, чем нужно. Её напарник тогда кричал в рацию: «Строгова, ты чего застыла?», а она стояла, парализованная видением — картинка была такой яркой, такой реальной, что она буквально чувствовала запах крови и слышала хриплое дыхание убийцы. Но страх перед тем, что она видела, сковал её по рукам и ногам.
Пепел упал на клавиатуру. Ева выбралась из кресла и пошла на кухню, морщась от боли в затёкшей пояснице. В раковине громоздилась грязная посуда. Она открыла кран, плеснула холодной водой в лицо и на мгновение замерла, уставившись на своё отражение в тёмном окне. Тридцать один год. Серые глаза с красными прожилками. Волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались сальные пряди. Острые скулы, которые раньше называли «породистыми», а теперь — «измождёнными». Когда-то на неё оглядывались мужчины. Когда-то она носила форму и чувствовала, что занимается настоящим делом.