— Это много.
— Это много.
— Ларин.
— Да.
— Ваше мнение?
Я думал.
— Конев. Грязь — естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но — мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас — март и половина апреля на подготовку. Если за это время — переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее — потом ударим, и Манштейн не успеет.
— Это — план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.
— Тогда — у вас с Ватутиным — одна голова.
— Голов — две, мысль — одна. Это бывает у работающих рядом.
Я кивнул.
Конев — впервые за весь день — улыбнулся коротко. Это значило — настроение у него относительно ровное. Корсунь-Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь — оперативная победа фронта в его жизни. Конев был — на крыле.
— Ларин.
— Да.
— Сегодня — телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.
— Да.
— Шукшин — слёг.
Я смотрел на него.
— Слёг — в каком смысле?
— Тиф.
Я молчал.
— Сейчас — в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет — «может не выздороветь».
Я кивнул.
— Конев.
— Да.
— Я бы хотел — съездить.
— Знаю. Я и сам — собирался предложить.
— Когда?
— Завтра. Я отпускаю — на трое суток.
— Спасибо.
— Не за что.
Конев помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Тиф — не быстро. Если не повезёт — три-четыре недели. Если — повезёт — месяц с выздоровлением. Не знаем.
— Знаю.
— Хорошего — мало.
— Знаю.
Я вышел.
В коридоре — Огурцов. У окна, как всегда.
— Серёж.
— Я.
— Шукшин.
— Откуда знаешь?
— Зыкин сказал. Только что.
— Едем завтра.
— Знаю.
— На трое суток.
— Шукшин в санбате?
— В санбате.
— Я с тобой пойду.
— Иди.
К Шмыгалёву мы прибыли через сутки.
Дивизия стояла под Уманью — украинский районный центр, который мы освободили десятого марта. Распутица здесь была — особенно сильной. Чернозём, размокший на полметра, превращал любую дорогу в линию борьбы.
Шмыгалёв вышел встречать сам — я не ожидал. Генерал-лейтенант, командующий армией (его повысили в декабре), не должен был выходить встречать подполковника. Но Шмыгалёв вышел.
— Ларин.
— Шмыгалёв.
Мы пожали руки. Шмыгалёв — постарел. За полгода — заметно постарел.
— Как Шукшин?
— Жив. Температура держится сорок. Дышит тяжело, в полусознании. Врач говорит — «или сегодня-завтра кризис, или ещё неделя, потом конец».
— То есть — неопределённо.
— Неопределённо.
— Я могу — к нему?
— Можешь. Я туда тоже захожу — каждый день.
— Сейчас?
— Сейчас.
Мы пошли. Огурцов — с нами.
Санбат — большая изба на окраине деревни. Внутри — десять коек, на восьми — больные. Шукшин — в углу, на отдельной койке, отгорожен ширмой (тиф заразен). Перед ширмой — табурет для тех, кто заходит, но не подходит близко.