Светлое пятно в сером небе.

Солнце едва просвечивает сквозь ветви. Но я вижу его и по нему все еще можно определить, где восток. Если солнце на востоке, значит, юг справа. Там, где просвет между деревьями чуть шире, лежит старый тракт.

Тракт ведет в город. К людям. К тем, кто не знает, кто я. Они не знают, что я сын лучшего охотника, который не видит белку на ветке. Для них я буду просто бродягой.

В городе не нужно видеть зверя в листве. Там наверняка есть другая работа. Грязная, тяжелая, от которой другие воротят нос. Таскать, месить, чистить.

Я найду себе место. Пусть в самой грязи, но это будет мое место. И мой хлеб.

Я вытираю руку с ножом о штаны, счищая засохшую глину. Легкость, которую я чувствую — это обман. Это остатки дурмана, заморозившего нервы. Я знаю, что скоро действие яда пройдет окончательно. Боль навалится на меня всей тяжестью. Голод начнет грызть желудок.

Поэтому надо спешить. Пока я еще ничего не чувствую.

Если я не смогу встать, значит, буду ползти.

6

Лес не бывает тихим. Даже когда ветер умирает в кронах, остается жизнь: скрип стволов, сухой треск жуков в коре, падение листа. Но звук, который я слышу сейчас, не принадлежит лесу.

Он чужой.

Сначала я думаю, что это эхо моих собственных шагов. Мозг, отравленный грибами и усталостью, играет со мной. Я останавливаюсь, привалившись плечом к шершавой сосне, чтобы перевести дух. Грудная клетка ходит ходуном, воздух свистит в горле.

Звук за спиной тоже стихает. Но не сразу. Он делает еще один, последний, шаркающий «шаг» и только тогда замирает.

Холод, не имеющий отношения к температуре воздуха, ползет по позвоночнику. Я медленно, стараясь не скрипеть сапогом, поворачиваю голову. Мои глаза — предатели. В сумерках, сгущающихся под кронами, они видят лишь серую кашу. Деревья сливаются в единую стену, кусты превращаются в бесформенные кляксы.

— Кто здесь? — мой голос звучит жалко, как хруст сухой ветки.

Тишина. Только где-то далеко вскрикивает птица. Я убеждаю себя, что это паранойя. Это остатки «ведьминого студня» в крови. Я отлепляюсь от дерева и ковыляю дальше. Боль в правой лодыжке уже не пульсирует — она стала постоянным, тупым фоном, как гудение пчелы в голове. Шаг. Другой. Третий.

Оно идет за мной. И оно стало ближе.

Теперь я не спрашиваю. Я резко разворачиваюсь, чуть не падая, и выхватываю нож. Рука дрожит, острие пляшет в воздухе. — Выходи!

Кусты, метрах в десяти от меня, шевелятся. Сначала я вижу только тень. Она отделяется от земли, густая и тяжелая. Тень делает шаг на прогалину, где еще теплится бледный свет умирающего дня.