Мир для меня заканчивается в двадцати шагах. Дальше — только дрожащая мешанина из зеленых и серых пятен.
Я знаю, что там, у поваленной березы, висит мишень — старый кожаный мешок, набитый соломой. Отец повесил его туда минуту назад. Но сейчас для меня это просто темная клякса на фоне леса. Я моргаю, пытаясь смахнуть влагу с ресниц, но это бесполезно. Конец лета выдался сухим, и воздух загустел, став тяжелым, как сукно. В нем висит едкая пыльца — та самая, что оседает на лужах жирной пленкой и скрипит на зубах. Горло уже начинает щекотать — знакомое, мерзкое ощущение, будто кто-то проводит птичьим пером внутри глотки.
— Спину, — голос отца звучит глухо, из-за левого плеча. Слышно, как хрустнуло его колено при переносе веса. — Ты не мешок с репой держишь. Локоть выше.
Поднимаю локоть. Тетива старого охотничьего лука впивается в пальцы, дерево рукояти шершавое и теплое. Правила я знаю лучше любого мальчишки в деревне — отец вбивал их мне в голову вместо сказок на ночь. Дыхание, стойка, спуск. Но знание не помогает увидеть цель.
Щурюсь. Пятно березы немного обретает форму. Темная точка мешка… вроде бы она чуть левее сучка. Или это тень от ветки?
В носу свербит — яростно, неотвратимо. Сжимаю челюсти, пытаясь подавить чих. Не сейчас. Рука начинает дрожать от напряжения.
— Чего ты ждешь? — в голосе отца проскальзывает раздражение. — Зверь ждать не будет.
«Я не вижу, отец. Я ни черта не вижу».
Но вслух я молчу. В нашем мире, если ты не замечаешь добычу первым, ты бесполезен. Делаю поправку на ветер, которого не чувствую кожей, и разжимаю пальцы.
Звук тетивы чистый, резкий. Но следом нет глухого удара в солому. Раздается сухой треск — стрела уходит в молодую поросль кустарника где-то слева. И тут меня прорывает. Сгибаюсь пополам, роняя лук. Чих раздирает горло — один раз, второй, третий. Глаза мгновенно застилает пеленой, нос забит. Хватаю ртом воздух, но он словно стал твердым, наждачным.
Тишина за спиной страшнее любого крика. Слышу, как отец тяжело вздыхает. Шуршание травы — он делает шаг ко мне, но останавливается. Стук палки о землю. Раз, два. Удаляющийся.
— Иди домой, Эрик, — бросает он, не оборачиваясь. — Найди стрелу, если сможешь. И иди домой. Матери нужна помощь с водой.
Вытираю мокрый нос рукавом, размазывая грязь по лицу, и смотрю ему в спину. Его силуэт остается резким только первые пару метров, а потом начинает расплываться, сливаясь с лесом. Опускаюсь на колени в траву и начинаю шарить руками по земле. Вблизи мир другой: я вижу каждого муравья на стебле, каждую прожилку на листе. Мой мир — это царство мелочей, того, что находится перед самым носом. Все, что дальше вытянутой руки — ненадежная, мутная бездна.