Он начал неторопливо думать, как делал всегда, входя туда, где могли начаться неприятности. Выход из барака один, через тамбур. Окон по шесть на каждую сторону, решетки вварены на совесть, о них можно забыть. Проволока идет в два ряда, и через путанку между ними ночью не пройдет никто. Днем пройдет тот, кому не жалко ни робы, ни собственной кожи. Из окна были видны две вышки на углах периметра, обе с дощатыми будками наверху. Есть ли там кто-нибудь, разглядеть мешали грязное стекло и тусклый свет. Людей на нарах, кроме него, было восемь. Восемь неподвижных бугров под одинаковыми серыми одеялами, и один уже начинал шевелиться.
Первым сел Белоусов, и Зуб узнал его сразу. В робе сенатор выглядел как всякий, с кого сняли хороший костюм: старше, мельче, растеряннее. Растерянность, впрочем, продержалась на его лице недолго. Белоусов огляделся, увидел нары, решетки и Зуба у окна. Еще не вполне понимая, где находится, он заговорил тем голосом, каким привык открывать совещания.
— Так, — произнес он, обращаясь сразу ко всем и ни к кому в отдельности. — Кто здесь старший? Я хочу видеть ответственного, немедленно, пока эта самодеятельность не обернулась для кого-то серьезными последствиями.
С соседних нар тяжело поднялся крупный мужчина с седеющим ежиком. Он сразу шагнул к Белоусову и заслонил его от прохода, от окна и от Зуба. Привычка срабатывала у него раньше головы. Юрий Мохов, Мох, в девяносто седьмом возил Бурова и его деньги. Теперь, как знал Зуб, он охранял Белоусова. Вот и сейчас он встал между хозяином и миром, не проверив, есть ли в мире что-нибудь опасное.
— Здорово, Мох, — сказал Зуб негромко, тем будничным тоном, каким здороваются в коридоре управления. — Тебя-то каким ветром сюда занесло?
— На рыбалку ехали. — Мох потер затылок и глянул на Зуба исподлобья, как на тучу, которая ничего хорошего не обещает. — На катер сели, по рюмке выпили, а дальше как отрезало.
Зуб кивнул, не спуская с него глаз. Врать Мох не умел никогда. Это было единственное, в чем Зуб за все годы ни разу в нем не усомнился.
Дальше люди просыпались один за другим. Зуб отмечал каждого, как лица на опознании. У дальней стены почти одновременно сели мужчина и женщина. Они увидели друг друга и замерли с одинаковым выражением. Зуб встречал его десятки раз и мог бы описать в рапорте одним словом. Геннадий Сазонов, депутат областного собрания, располнел, но на мягком лице даже теперь читалась готовность договориться. На жену он смотрел так, словно никак не ожидал встретить ее здесь.
— Марина? — Сазонов привстал, запутался в одеяле и сел обратно. — А ты что здесь делаешь? Ты же к матери поехала, ты мне сама во вторник сказала, что едешь к матери...