– Это его, а не мое, – упрямо твердила она, – ему понадобится; он барин, а я проживу и так.
XI
Однажды, около полудня, шли по деревянным тротуарам на Выборгской стороне два господина; сзади их тихо ехала коляска. Один из них был Штольц, другой – его приятель, литератор, полный, с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами. Они поравнялись с церковью; обедня кончилась, и народ повалил на улицу; впереди всех нищие. Коллекция их была большая и разнообразная.
– Я бы хотел знать, откуда нищие берутся? – сказал литератор, глядя на нищих.
– Как откуда? Из разных щелей и углов наползают…
– Я не то спрашиваю, – возразил литератор, – я хотел бы знать: как можно сделаться нищим, стать в это положение? Делается ли это внезапно или постепенно, искренне или фальшиво?..
– Зачем тебе? Не хочешь ли писать «Mystères de Petersbourg»? [26]
– Может быть… – лениво зевая, проговорил литератор.
– Да вот случай: спроси любого, за рубль серебром он тебе продаст всю свою историю, а ты запиши и перепродай с барышом. Вот старик, тип нищего, кажется, самый нормальный. Эй, старик! Поди сюда!
Старик обернулся на зов, снял шапку и подошел к ним.
– Милосердные господа! – захрипел он. – Помогите бедному, увечному в тридцати сражениях, престарелому воину…
– Захар! – с удивлением сказал Штольц. – Это ты?
Захар вдруг замолчал, потом, прикрыв глаза рукой от солнца, пристально поглядел на Штольца.
– Извините, ваше превосходительство, не признаю… ослеп совсем!
– Забыл друга своего барина, Штольца, – упрекнул Штольц.
– Ах, ах, батюшка, Андрей Иваныч! Господи, слепота одолела! Батюшка, отец родной!
Он суетился, ловил руку Штольца и, не поймав, поцеловал полу его платья.
– Привел Господь дожить до этакой радости меня, пса окаянного… – завопил он, не то плача, не то смеясь. Все лицо его как будто прожжено было багровой печатью от лба до подбородка. Нос был, сверх того, подернут синевой. Голова совсем лысая; бакенбарды были по-прежнему большие, но смятые и перепутанные, как войлок, в каждой точно положено было по комку снега. На нем была ветхая, совсем полинявшая шинель, у которой недоставало одной полы; обут он был в старые стоптанные галоши на босу ногу; в руках держал меховую, совсем обтертую шапку.
– Ах ты, Господи милосердый! Какую милость сотворил мне сегодня для праздника…
– Что ты это в каком положении? Отчего? Тебе не стыдно? – строго спросил Штольц.
– Ах, батюшка, Андрей Иваныч! Что ж делать? – тяжело вздохнув, начал Захар. – Чем питаться? Бывало, когда Анисья была жива, так я не шатался, был кусок и хлеба, а как она померла в холеру – царство ей небесное, – братец барынин не захотели держать меня, звали дармоедом. Михей Андреич Тарантьев все норовил, как пойдешь мимо, сзади ногой ударить: житья не стало! Попреков сколько перенес. Поверите ли, сударь, кусок хлеба в горло не шел. Кабы не барыня, дай Бог ей здоровье! – прибавил Захар, крестясь, – давно бы сгиб я на морозе. Она одежонку на зиму дает и хлеба сколько хочешь, и на печке угол – все по милости своей давала. Да из-за меня и ее стали попрекать, я и ушел куда глаза глядят! Вот теперь второй год мыкаю горе…