Не успел ещё владычка уйти, а в палату уже заглянули пожилая медсестра и монах. “За мной”, – понял Артём.

– Иду, иду, – сказал громко, с места, потому что медсестра уже раскрыла рот ругаться и понукать Артёма.

Брать ему было нечего: мешок с вещами так и был не разобран, только миску да ложку оттуда вынимал.

Мешок с посылкой владычка Иоанн перевязал на свой узел.

Филипп лежал с закрытыми глазами, выставив отпиленную ногу наружу. Лажечников смотрел на Артёма, но словно не совсем узнавал. Артём свернул к нему по дороге, на ходу развязывая посылку – в посылке был сахар, он насыпал казаку полную плошку.

– Ты? – спросил Лажечников еле слышно; прозвучало так, словно у него звук “т” лежал на языке, и он его вытолкнул.

Артём не ответил.

Жабра спрятался под покрывало, хотелось оголить его, сдёрнуть напоследок, но Артём поленился, тем более что пожилая медсестра перетаптывалась, словно стояла на горячем полу.

– Ещё нет чего? – спросил батюшка Зиновий, заметивший, как Лажечникову пересыпали сахар.

Артём, заглянув в мешок, выловил недоеденную конскую колбасу, сунул в руки батюшке.

– А сахарочку? – спросил он уже в спину Артёму. – Сахарочку бы тоже?

На больничном посту Артёма остановили: видимо, искали его учётную карточку, а потом ещё и доктора Али, чтоб в ней расписался, – второпях всё, лишь бы выставить поскорее.

Владычка Иоанн, несмотря на болезненную хромоту, вышел проводить Артёма и торопливо шептал, как будто могли не увидеться:

– Я вот так размышляю: ты не согрешил сегодня – и Русь устояла.

Он словно бы догадался, что происходило с Артёмом в ИСО, и от этого Артёму было ещё дурней на душе и раздражительней.

– Здесь все грешат, – быстро отвечал Артём; отчего-то он себя чувствовал как на вокзале, ему пора было уезжать, и теперь все слова были лишними, но он их зачем-то произносил, – …грешат во сто крат больше нас.

– А ты не за них отвечай, а за Русь, – скороговоркой говорил владычка Иоанн. – Они грешат, а ты уравновешивай. Праведное дело больше весит, чем грех!

– Нет! – с трудом сдерживая злобу, отвечал Артём. – Грешишь – и спасаешься, а праведное – ни на шаг над землёй не поднимает, а тянет на дно.

– Бог правду видит, да не скоро скажет, – совсем уже беспомощно даже не говорил, а просил владычка.

– В ИСО его надо, пусть бы там всё сказал, – отвечал Артём с улыбкой, которая на лице его была как чужая – даже челюсти от неё сводило.

– Ангел тебе в помощь, милый, – сказал владычка, когда монах раскрыл Артёму дверь: проваливай.

– Где просто – там ангелов со́ сто, а где мудрено – нет ни одного, – надерзил Артём напоследок. Произнёс всё это громко, но не оборачиваясь. Владычку видеть больше не хотел.