​Один удар.

​Кровь брызнула на камень, на траву, на белые лохмотья платья. Тело графини дёрнулось, замерло, а затем медленно завалилось набок. Лиранель опустила топор и вытерла лезвие о тряпицу, которую предусмотрительно оставила на пне. Вокруг неё ни звука — даже птицы, казалось, затаили дыхание в этом проклятом лесу, где эльфы убивали эльфов по приговору других эльфов.

​— Уберите, — сказала она стражникам, не оборачиваясь. — И передайте Совету, что за лезвием нужен уход. Если пришлют ещё одного предателя до того, как я наточу топор, казнь будет некрасивой.

​Она пошла прочь, не дожидаясь ответа. Знакомая тропа вывела её из леса к старой дороге, которая вела к эльфийской столице — городу, где стены были белыми, а улицы вымощены серебристым камнем, отражавшим свет даже в пасмурные дни. Лиранель ненавидела этот город с его идеальной чистотой и вежливыми улыбками, которые ничего не значили. Там, за стенами дворца, сидели старейшины, которые присылали ей эти приказы — кого казнить, когда, и с какой степенью жестокости.

​Она вошла в город через боковые ворота, чтобы не привлекать внимания. Её пропустили без вопросов — стражники у входа узнали её по топору и брезгливо посторонились, давая дорогу. Лиранель прошла через ремесленный квартал, где уже начиналась утренняя жизнь: пекари открывали лавки, кузнецы раздували горны, дети бегали по лужам, не обращая внимания на холод. Никто не смотрел на неё, и она была за это благодарна.

​Дворец встретил её тишиной. Не той тишиной леса или казематов, а приторной, ватной тишиной богатых домов, где ковры заглушают шаги, а слуги передвигаются на цыпочках, чтобы не потревожить господ. Лиранель прошла по боковой лестнице на третий этаж, где располагались гостевые комнаты и её собственные покои — две маленькие комнаты с окнами во внутренний двор, где даже в полдень царил сумрак.

​Она бросила топор на кровать, стянула сапоги и села на подоконник, глядя на двор, где садовник поливал розы, не подозревая, что два часа назад в лесу перестало биться ещё одно сердце. Лиранель закрыла глаза и попыталась вспомнить лицо Ильмарис, но не смогла — только белое пятно на фоне серого камня, а потом темно-красный след на белом.

​— Леди Лиранель, — раздался голос за дверью, вежливый и бесцветный. — Совет старейшин просит вас прибыть на заседание. Немедленно.

​Она не шелохнулась. Совет никогда не приглашал её на заседания. Старейшины присылали ей приказы через слуг, а если требовалось что-то обсудить, отправляли гонца, который зачитывал распоряжение вслух, не предлагая сесть и выпить чаю. Приглашение «немедленно» пахло чем-то неправильным.