- Михалыч, - негромко сказала она, не оборачиваясь. - Вы что-то скрываете. Что вы видели?
Прораб молчал долго. Так долго, что Агата уже почти ушла.
- Мы вчера колонну заливали, - сказал он наконец. Его голос был тихим, почти без интонаций. - Ночью. Когда вышли на перекур, я заметил, что раствор... он тёплый был. Свежий, а тёплый, будто его не водой замесили, а чем-то другим. И пахло...
Он замолчал. Агата обернулась. Михалыч стоял, опустив голову. Разводной ключ в его руке дрожал.
- Чем пахло, Михалыч?
- Мясом, - сказал он. - Тухлым мясом. Я такое только в девяносто первом нюхал, когда мы братскую могилу вскрыли под Смоленском. Там солдаты сорок первого лежали, их водой залило, они... - он сглотнул. - Не ходи ты туда, барышня. Брось это дело. Калугин заплатит, а ты жива останешься.
Агата ничего не ответила. Она повернулась и пошла к усадьбе, и за её спиной Михалыч перекрестился - быстро, украдкой, будто боялся, что кто-то увидит.
Она достала из сумки старый строительный отвес отца. Тяжелый латунный конус на шелковом шнуре лег в ладонь, и Агата закрыла глаза, настраиваясь на свой геомантический слух. Обычно маятник застывает вертикально, подчиняясь силе тяжести. Но здесь шнур мгновенно натянулся, словно струна. Латунный наконечник дернулся и отклонился почти на тридцать градусов в сторону свежезалитой несущей стены первого этажа новой высотки.
Агата пошла за ним. В кармане пальто лежали уменьшенные копии архитектурных планов, которые Калугин передал ей вместе с ключами. Агата открыла глаза и посмотрела на стену, затем на чертеж. Пространственная геометрия «Неочевидного» никогда её не подводила. Чертеж врал. Или врал сам дом. Реальная стена была почти на метр толще, чем значилось на бумаге. Пространство между усадьбой и новостройкой сжималось, словно бетонные конструкции незаметно раздувались изнутри, захватывая лишние сантиметры земли.
Маятник в руке заходил ходуном, описывая бешеные круги. Конус указывал четко на гладкий, еще не просохший до конца бетонный пилон, где матовой серостью выделялось свежее пятно недавней заливки. Агата подошла ближе. Сняла правую перчатку. Белые шрамы на ладони, похожие на трещины в фундаменте, обожгло холодом. Она прижала ладонь к сырому камню.
Вспышка. Сознание пробило толщу раствора, погружаясь вглубь монолита. Бетон не был мертвым. Он вибрировал. Миллионы песчинок и цементных частиц двигались, как живые клетки, сжимаясь вокруг чего-то инородного. Агату затопил удушающий, липкий страх первого пропавшего - Вахитова. В её ушах раздался хруст ломающихся костей и глухой хрип, мгновенно забитый жидким цементом. Дом не просто убил его. Дом буквально впитал его вещи и плоть, сделав частью своей несущей конструкции.