Император молчал.

— Не радуешься?

— Прошу вас… не причиняйте ей вреда.

Мордред засмеялся.

Очень неприятным смехом. Тихим, издевательским.

— Не причиняйте ей вреда, — повторил он, передразнивая. — Я просто с ней поговорю, папаша, а не то что ты там себе надумал в своей грязной императорской голове. Просто беседа. О стихах. О Конфуции. О том, как девушке полагается себя вести в присутствии будущего мужа. — и вновь поднялся и поставил ботинок на тому на спину. — Я, может, даже её не трону. — Подковка придавила. — Если ты, конечно же, будешь продолжать вести себя как хороший пёсик.

Император закрыл глаза.

— Буду, господин Мордред.

— Что будешь?

— Буду вести себя как хороший пёсик.

— Громче.

— Я буду вести себя как хороший пёсик, господин Мордред!

— Вот так. — Мордред удовлетворённо вздохнул. — Видишь, как у нас всё получается, когда мы оба стараемся.

В глубине зала, скрипнула боковая дверь.

Вошёл один из людей Мордреда в халате жреца. Поклонился Мордреду, а затем что-то сказал на ухо.

Тот фыркнул, услышав мелкую новость, не очень важную, но любопытную.

— Ну надо же, какая интересная жизнь.

Ботинок сошёл со спины императора.

Он не пошевелился, так как знал правило: пока тебе не сказали встать, ты не встаёшь. За два года это правило было вбито в него тысячью мелких поправок.

Мордред поправил жилет:

— Мне нужно отлучиться, Ваше Величество. Дела. Сами понимаете — империя, империя, империя. Скоро вернусь.

— Хорошо, господин Мордред, — произнёс император в пол.

Мордред довольно хмыкнул и ушёл.

Император продолжал стоять на коленях, лбом в мрамор и чувствовал, как по щеке течёт тёплое, это не слёзы. Слёз у него не было уже год. Просто кровь из носа, оказывается, прижался лбом к мрамору слишком сильно. Он очень тихо прошептал:

— Лянь…

Его дочь, за которую он готов продать хоть душу, хоть весь Китай.

Шизука просыпалась, слыша как стучал по разделочной доске нож: тук, тук, тук. А ещё странно воняло имбирём, будто кто-то сварил имбирный суп с какой-то гадостью, аж в горле драло! Похоже, она всё ещё в подвале и ей готовят ОСОБУЮ пытку! Ступни щипят, будто простояла босиком на солнцепёке и спалила кожу, но, что удивительно уже не такая боль как прежде, когда ей казалось, что наживо снимают плоть. Левая щека припухшая, вздутая.

«Пока ещё жива…», — подумала она, не открывая глаз.

А также поняла, что лежит, при чём на чём-то мягком — явно не на полу темницы, да и запястья свободны! Лодыжки почему-то стянуты бинтами. А рядом… Рядом знакомый запах и равномерное дыхание, что она узнала бы среди сотен других!