Николай Александрович, святая душа, первым делом рассказывать принялся, мол, всё разузнал. Да быстро сообразил, что меня сейчас его рассказ меньше всего интересует. Проследил за направлением моего голодного взгляда, хмыкнул понимающе и этак с ленцой произнёс:

— Никак оголодали, Николай Дмитриевич? — и улыбается. И смотрит снисходительным таким взглядом. — Да вы не стесняйтесь, ешьте. Это я для вас из трактира прикупил. Корзинку, правда, вернуть придётся.

А в лукошке еда, пироги горячие, в холстинку укутанные, чтобы не остыли. И молока бутыль литровая.

Девица хоть и смущается, глазками быстрыми на меня и на птицу диковинную постреливает, но дело своё туго знает, — на той же холстине всё содержимое лукошка выложила и с поклоном предложила откушать барину.

Я и откушал, отказываться не стал. И мне хватило. Даже молоко, от которого в обыкновенное время меня просто воротит, всё до капли выпил. А Николай Александрович отказался, мол, перекусил уже. Вот же ж! Я тут охраняю и голодаю, а он там вместо того, чтобы делом заниматься, брюхо в трактире набивает!

Покосился на компаньона, хмыкнул и эдак с издёвочкой, долг же платежом красен, поддеваю Второва:

— Говорите, корзинку вернуть придётся? А девицу, выходит, оставляем?

У девчонки после этих моих слов холстинка с корзинкой из рук вывалились. И сама на ногах не удержалась, на попу шмякнулась. Хорошо, что стернь уже утоптали, а то бы непоправимое случилось. Николай Александрович на меня смотрит, понять ничего не может:

— Какую девицу?

— Так эту, — киваю на сидящую девчонку.

— Зачем? — недоумевает Второв. Похоже, воспринимает мои слова на полном серьёзе. М-да, нужно как-то полегче с шутками, не понимают они тут моего юмора.

— С нами будет, — вздыхаю. Простые вещи объяснять приходится. Ну а что? Шутить, так шутить до конца. Иначе неловко может выйти. — Кто в полёте нам кофий подавать станет?

— Кто? — Николай Александрович переспрашивает. Соображает и переводит взгляд на ошалевшую девицу. Улыбается. Похоже, моё предложение ему нравится. Тогда закрепляем успех:

— Так она, девица ваша, — указываю на несчастную. — На земле горничные имеются, а в самолёте будет…

— Самолётничная? — вклинивается с догадками Второв.

Ух, ты! Шутит или на самом деле так думает? Теперь уже я сомневаюсь. Но линию свою гну. Но на девчонку поглядываю, как бы слезу не пустила, истерику не закатила. Впрочем, народ здесь крепкий, ко всему привычный, и мои слова, похоже, сильного неприятия в девице не вызывают. Как бы и вправду не пришлось её с собой брать. А господа полицейские-то как взволновались, прислушиваются, про охрану самолёта забыли, поближе к нам подошли, чтобы ни одного словечка мимо ушей не пропустить. Как бы проблем не нажить. Что-то я зашутился, нужно как-то в обратную отрабатывать: