Однако, когда он рассказал всё, что нам требовалось, признался, кто ответственен за всё, что происходило в нашей империи, я смог действовать.
— Не сегодня! — сурово произнёс я, выскочив из потайного люка. Проделать это удалось столь стремительно, что зрители вряд ли заметили моё появление. И выглядело всё так, будто я появился из воздуха.
Противник отлетел на несколько метров в сторону. Я же подскочил к отцу и помог ему подняться.
— Пап, ты как? — взволнованно обратился к нему я.
— Жить буду, — усмехнулся он. — Снова.
— Да как же вы все меня достали! — пророкотал за спиной Боровский.
И в ту же секунду я ощутил громадный приток магии, сконцентрировавшийся в нашем противнике. Обернувшись, увидел, как того окутало яркое синее пламя, а сам он кричит то ли от боли, то ли от ненависти, то ли от всего вместе взятого. Но уже через мгновение стремительно бросился на нас, пролетев зал за долю секунды.
— Нет, — тихо и спокойно произнёс я, но мой голос отозвался громогласным эхом от стен помещения, ударив даже по кристаллам, отчего на несколько мгновений у зрителей задрожала картинка.
Перед нами возникла гигантская воздушная стена, перечеркнувшая зал пополам. Осколки стекла, щепки и каменное крошево взлетели вверх вместе с клубами пыли, когда магическая преграда ударила по комнате. Боровский врезался в неё на полном ходу, отчего яркая вспышка его магии на миг ослепила нас. А следом раздался крик, наполненный адской болью, ведь ему не удалось пробить мою воздушную стену. Зато удар на такой скорости переломал у него не один десяток костей. И теперь перед нами валялась беспомощная тушка ублюдка, повинного в смертях сотен людей.
— Ты… — я убрал воздушную стену и шагнул к корчившемуся противнику, — не достоин жизни.
Медленно подняв руку, зажёг на ней огненный шар. Но как только я хотел перекинуть его на врага, чтобы тот превратился в тлеющий уголёк, на моё плечо легла тяжёлая рука.
— Нет, Игорь, — мягко, но вместе с тем настойчиво произнёс отец. — Ты прав, он не достоин жизни. Но и ты не достоин считаться убийцей. Пускай остаток своих никчёмных дней он проведёт в переломанном теле, гния в темнице. Мы победили, — а после развернул меня к себе и улыбнулся окровавленными губами. — Ты победил, сын.
И крепко обнял…
За широким окном кружился снег. Я всегда любил зиму — та чудесная пора, когда всё в жизни кардинально меняется. Сама природа становится иной, сказочной и прекрасной.
Вот и сейчас я смотрел на то, как пухлые снежинки медленно опускаются на белоснежную пелену, которая застилала весь задний двор имперского дворца.