И тут поднялся Михаил Нагой.
— Бояре! Прямо скажу.
Палата подобралась. Кашель стих.
— Покойный государь Дмитрий Иоаннович, царствие ему небесное, наследника не оставил. Жена его пред нами обличена — самозванка, лжица. Кровь Иоанна Васильевича пресеклась.
Нагой выдержал паузу, обвел глазами курию.
— Но Русь не вдова! За морями стоят государи, чьи дети могут принять веру нашу и сесть на престол. Польский королевич Владислав, сын короля Сигизмунда — крови королевской, рода древнего. Шведский королевич Карл Филипп, сын покойного Карла — против ляхов. Цесарь Максимилиан Австрийский — род древнейший в Европе, ровня нашим Рюриковичам.
Иван Нагой, подался вперед:
— Истинно так!
Шепот стелился по палате. Воротынский засопел в бороду. Иов, опустив голову на посох, не шелохнулся — спал или слушал, поди разбери. Хованский нахмурился. Басманов в углу медленно поднял голову, тяжело глянул на Нагих — и опять опустил.
В этот самый момент тяжелая дубовая створка у входа заскрипела.
Все головы повернулись.
В проеме стоял монах. Высокий, костистый, в дорожном подряснике, заношенном до сальных пятен на груди. Посох в руке — простой, ореховый, без оковки. Седая борода в дорожной пыли. Глаза темные, глубокие, с двумя жесткими морщинами над переносицей.
Он шагнул внутрь. За ним прошмыгнул, кланяясь, послушник с дорожным узлом.
Власьев у дверей сунулся было со списком — и осекся. Гость посмотрел на дьяка коротко, и тот молча отступил.
Монах прошел через палату, мимо рядов застывших бояр. У курии Освященного собора остановился. Низко, в пояс, поклонился Иову. Тот поднял голову, прищурился — и тоже медленно кивнул в ответ. Признал.
Гость опустился на лавку. Подрясник у монаха был в дорожной грязи у подола.
Михаил Нагой стоял с поднятой рукой, готовясь продолжить. Глянул на пришельца недовольно — речь его сбил, момент украл.
— А ты, владыка, кто будешь? — бросил он раздраженно. — Не примечен ранее в Думе.
Монах поднял голову.
И заговорил:
— Гермоген, Божией милостью митрополит Казанский и Свияжский. Пришел ныне с дороги, пыли не омывши. Сел слушать, не успел еще слова молвить.
Поднялся. Подрясник колыхнулся, обнажив сбитые сапоги.
— А раз спросил — отвечу. И не только кто я, но и что мыслю.
Палата замерла. Бучинский за столиком поднял голову от пергамента.
— Бояре! Соль земли! — Голос Гермогена ударил под сводами, как набатный колокол на Иване Великом. — К дверям палат подошел и слышу — ляха-католика на престол православный кличете⁈ Швея-лютеранина⁈ Цесаря римской ереси⁈ Опомнитесь!
Шаг вперед. Посох ткнулся в половицы.