Нагой побагровел, но руку под полу сунул, достал кривой засапожник в серебряных ножнах. Бросил на скамью так, что тот брякнул.
— Доволен?
— Покуда нет.
И сам, без церемоний, шагнул вперед, провел широкой ладонью по бокам Нагого. Что-то нащупал, выдернул из-за кушака короткий пистоль с инкрустацией. Положил рядом с засапожником, как кость, брошенную собаке.
— А вот теперь доволен.
Афанасий задохнулся, рот раскрыл, но дед уже отвернулся к следующему. Молодой князь Жировой-Засекин шарахнулся вбок и попытался незаметно скинуть из рукава нож в траву под навесом. Дед нож подобрал и на лавку бросил, проговорил негромко:
— По уложению, княже, в тюрьму.
Засекин смутился.
Я перешагнул порог.
Сторожа метнулись к волоковым окошкам, дернули задвижки. Воздух с улицы не вошел — только пыль колыхнулась в косых столбах света.
Трон у дальней стены задрапировали черным сукном. Пустой. Никому не сесть. Под пологом едва угадывались резные подлокотники.
Сам я опустился на скамью у правой стены. Бучинский — тенью, неслышно — устроился за маленьким писарским столиком. Развернул сверток, выложил пергаменты, чернильницу, песочницу. Обмакнул перо и глянул на меня. Я едва заметно кивнул: пиши, все пиши.
Власьев встал у дверей со списком. Бояре рассаживались, слышались скрип лавок, кряхтение, кашель. Кто-то отер лоб рукавом, кто-то поправил ворот, кто-то незаметно почесал под мышкой. Иерархи разместились по левую сторону: патриарх Иов в центре, по обе стороны от него архиепископы и архимандриты, черные клобуки сливались в одну полосу. Игумен троицы сидел с краю с опущенной головой, перебирал лестовку.
Тетка Мария встала у боковой ниши — не в курии, отдельно. Черный клобук, бледное лицо, глаза как два уголька.
И в самом дальнем углу, у простенка, я разглядел его — Петра Федоровича Басманова. Бывший глава стрелецкого приказа сидел ссутулившись. Левая рука на широкой перевязи под кафтаном. Я перехватил его взгляд через всю палату. Басманов едва кивнул. Тяжело, медленно.
Я кивнул в ответ.
Тишина набухала.
Иов поднял посох, стукнул в пол. Глухой удар отозвался под сводами.
— Бояре, владыки, мужи государевы. — Голос старца зашелестел сухо, но дошел до дальнего угла. — Земля сиротеет. Государя на Москве нет. Будем рядить, кого Бог укажет. Сказывайте без страха. Здесь — пред лицом Господним.
Иов опустил посох. Прижался к нему лбом, словно отдыхая.
Все посмотрели на меня, будто испрашивая разрешения.
Не вставая с лавки, я негромко сказал:
— Слово мое будет последним. Говорите свободно. Не мешаю.
Шепот пошел волной. Кто-то крякнул. Кто-то перекрестился. Воротынский повел плечом. Бучинский за столиком перышком тронул бумагу.