ЯРОЛИКА
— Змей... не главный ворог. Он... лишь жало…
Слова вырвались из груди отца вместе с кровавым пузырём и лопнули, оседая на губах ржавой пеной.
Палуба нашего ушкуя «Ярило» скользила под коленями. Доски насквозь пропитались липкой, густой багрянью и морской водой. Воздух можно было резать кинжалом — настолько он отяжелел, провоняв жжёной смолой, выпотрошенными внутренностями и горькой солью. Вокруг хрипели посечённые в сече побратимы, стонали пробитые деревянные борта, стонал сам ветер, запутавшийся в рваных парусах. Но для меня вся Явь сузилась до одного-единственного человека, чьё могучее тело сейчас остывало на растрескавшемся дереве.
Ратибор Гроза. Мой батюшка. Великий вожак, чьё имя заставляло стынуть кровь в жилах даже у самых отмороженных головорезов от Кривичей до полуденных островов. Человек, который голыми руками ломал корабельные мачты, словно сухие лучины.
Сейчас он умирал.
Чёрная стрела с жёстким вороньим оперением торчала прямо из его груди, пробив кольчугу там, где металл не смог защитить сердце. Подлый, татевский удар в спину. Почерк моего родного дяди.
— Молчи, батька! Дыши, слышишь?! — Я рухнула в лужу ещё тёплой руды, пачкая кожаные штаны.
Пальцы тряслись. Я до боли вдавила ладони в края раны, пытаясь удержать жизнь, которая выплёскивалась тёмными толчками с каждым его рваным вдохом. Горячая влага заливала мои запястья, пропитывала наручи. Поздно. Морена уже стояла за моим плечом, касаясь затылка ледяным сквозняком из Нави.
— Знахаря! — звериный, рычащий звук вырвался из моего горла, царапая связки. — Ставр, волоки знахаря, пёсье ты семя!
— Лика… — Грудь Ратибора вздымалась всё реже, со страшным, клокочущим свистом. Его широкая ладонь, испещрённая вязью застарелых белых шрамов, тяжело накрыла мои перепачканные руки. Пальцы, когда-то гнувшие подковы, сжались с пугающей, жалкой слабостью. — Возьми…
Он с трудом разжал кулак. В мою ладонь скользнуло нечто твёрдое, сохранившее остатки его телесного тепла. Я опустила обезумевший взгляд. Костяная птица. Искусно вырезанный из бивня мамонта сокол-финист с раскинутыми крыльями и слепыми глазницами.
— Первая… ключ… — прохрипел отец. Его синие глаза, всегда напоминавшие мне небеса перед свирепой грозой Перуна, начали заволакиваться мутной, серой пеленой. — Вторая… у горшечника… в Кривичах… Откуп за душу. Скажешь ему…
Ратибор зашёлся жутким кашлем. Тёмная струйка побежала по смуглому подбородку, теряясь в густой с проседью бороде. Я до ломоты стиснула челюсти, проглатывая колючий ком. Нельзя выть. Дочь Грозы не скулит, даже когда ей заживо вырывают сердце.