ей показать не можем. Встреча с Лиззи — единственное, что может заставить её говорить. Я дежурю каждую ночь. Но никто не нападает, про нас словно забыли… а может, думают, что мы уже ушли. В новостях говорят, что всё хорошо. Протест подавлен, да и Анжелика не высовывается. Выжидает. Я знаю, что выжидает. Увы, покой не вечен. С утра пораньше Элиза вбегает в архив в истерике и слезах. — Её нужно посадить в камеру на цепь и не выпускать! — Она и так не выходит, — устало вздыхаю я. — Да что ты? — кричит Эль. — Она только что чуть не убила меня! Лира подрывается и бегло осматривает её. У Элизы подпалены волосы, но в целом повреждений нет. Я даже думать не хочу. Разговаривать об этом не хочу. Пока не началась новая истерика, встаю и направляюсь в кабинет к Даниелю. — Нужны блокаторы, — говорю, только переступив порог. Он молча достаёт из ящика стола несколько ампул и шприцы, как будто только и ждал. Конечно, он уже знает о случившемся. Я бы удивился, если бы он не знал. Столько лет штаб в этом месте, и до сих пор я не нашёл ни одной камеры внутри, но они есть. Везде есть. Сгребаю всё, что он мне дал, и несусь к комнате Ады. — Эй, Рыжуля, — стучу в двери. — Я не могу помочь со вспышками агрессии, но могу ограничить твои силы. Она сразу же открывает. Кручу в руках уже заправленный шприц. Я бы, конечно, предпочёл сделать это более цивилизованно, но она не даёт такой возможности — выхватывает у меня шприц и вонзает себе в шею. Дурочка! — Ты что… разве так можно? — подхватываю её под руки и отвожу к кровати. — Что чувствуешь? — Слабость, — мямлит она. — Тошнит? Голова кружится? — Всё сразу… — Блокатор отрубает магические силы, не уверен, что на демона подействует. Она поднимает руку, и с пальцев срываются слабые искры. Ада удовлетворённо хмыкает, и её глаза закатываются. Как же ты… — Пожалуйста, зови меня, если нужна будет помощь, — накрываю её пледом и выхожу. Слишком много навалилось на старого вампира. Не успеваю дойти до своей комнаты, как заводится телефон. Рита звонит по несколько раз в день, но я лишь отписываюсь ей сообщениями о том, что занят работой. Как и сейчас. «Кошечка, прости, не могу говорить». Не могу слышать её голос. У меня нет сил и храбрости посмотреть ей в глаза после того, что произошло. Я не смог её защитить. Пришёл слишком поздно, а она теперь должна нести последствия. Ответ прилетает сразу: «Я понимаю. Просто беспокоюсь». Она понимает. Конечно, понимает. Почему, если сердце не стучит, то всё равно так больно? Опускаюсь в коридоре на пол, он