Продавец оказалась очень хорошей женщиной. Мы с ней мило поболтали по телефону – она рассказывала про дом, про деревню, про то, как там тихо и спокойно, и голос у неё был тёплый, уютный. Мы договорились о встрече. Я положила трубку и села на кровать, не раздеваясь, в пальто и шапке. Смотрела в окно, на снег, на серое небо, и думала о том, что через три месяца меня не станет. Но где-то там, в деревне, был дом. Лес. Может быть, даже волки.
И почему-то от этой мысли мне стало чуть легче.
На утро я поехала в деревню.
Автобус тащился по разбитой дороге, подпрыгивал на ухабах, и я чувствовала каждый толчок где-то в позвоночнике. За окном тянулись бесконечные поля, засыпанные снегом, редкие деревья, чёрные и голые, торчали из сугробов, как обугленные пальцы. Я смотрела на них и думала: вот я еду в какую-то глушь, к чёрту на кулички, покупать дом, в котором мне предстоит умереть. Абсурд. Полный, безнадёжный абсурд.
Но автобус ехал, дорога вилась, и постепенно пейзаж начал меняться: поля сменились лесом, густым, тёмным, еловым, и снег на ветках лежал так, будто его туда кто-то аккуратно укладывал. В окно потянуло свежестью, холодом и чем-то ещё, неуловимым, — хвоей, дымом, далёким жильём.
Деревня показалась внезапно. Автобус вынырнул из леса, и я увидела дома — невысокие, крепкие, с заснеженными крышами и заборами, укутанными в белое. Дым из труб поднимался столбами, и в этом дыме было что-то такое уютное, такое живое, что у меня сжалось горло. Я не плакала. Просто смотрела, как дым растворяется в сером небе, и думала о том, что где-то здесь есть дом, в котором кто-то жил, топил печь, пил чай. И этот дом теперь мой. Ну, почти.
Я быстро нашла нужный адрес. Дом оказался совсем на окраине — дальше только лес, тёмный и глубокий, с непролазными сугробами у подножия елей. Я шла по улице, и снег скрипел под ногами, громко, отчётливо, словно я одна во всей деревне. По сторонам — ни души. Только чьи-то следы, уже припорошённые, вели к колодцу и обратно. И тишина. Такая, что уши закладывало.
Хозяйка уже ждала меня.
Она стояла у калитки — невысокая, в пуховом платке, в валенках, и лицо у неё было доброе, морщинистое, с теми самыми лучиками у глаз, которые бывают только у людей, которые много улыбаются. Увидев меня, она замахала рукой.
— Здравствуйте, я немного опоздала, — произнесла я, делая виноватый вид.
Щёки горели — то ли от мороза, то ли от неловкости. Я поправила шапку, отдёрнула рукав, который вылез из-под пальто, и изобразила на лице то самое смущённое выражение, которое всегда выручало меня на встречах и переговорах. Но внутри... внутри было осознание, что я не виновата. Что мир может подождать. Что эта женщина может подождать. В конце концов, я и так скоро умру.