Первый рассказ.
Второй рассказ.
Третий рассказ.
Три дня прошло с той вечеринки. Три долгих, серых, одинаковых дня, в течение которых я функционировала как идеально отлаженный механизм, но внутри меня ширилась и росла та самая пустота, что родилась в момент, когда я увидела своё отражение в усталых глазах Романа.
Я подавала завтрак, обед и ужин. Я стояла на коленях, пока они ели. Я подставляла спину под редкие, почти ленивые удары плетки, когда Денису становилось скучно.
Я открывала рот, когда Олег молча расстёгивал ширинку и кивал мне на пол.
Я выполняла всё, что от меня требовалось: безупречно, без заминок, без единой ошибки.
Но внутри росла пустота. Глубокая, звенящая, как натянутая струна, которая больше не издаёт звука.
Я больше не чувствовала возбуждения. Не чувствовала страха. Не чувствовала даже того извращённого, тёмного удовлетворения, которое раньше приходило после особенно удачной сцены — когда я лежала на полу, залитая спермой, и думала: «Я справилась, я хорошая вещь».
Теперь не было и этого. Осталась только усталость — глубокая, костная, пропитавшая каждую клетку моего тела. И глухая, ноющая тоска, которую я не могла ни с чем спутать.
Я начала задавать себе вопросы. По-настоящему, впервые за эти восемь месяцев. Чего я хотела, когда подписывала контракт? Я хотела принадлежать. Хотела, чтобы кто-то другой принимал решения за меня, за моё тело, за каждый мой вздох. Хотела избавиться от груза собственной воли, от ответственности, от выбора. И я получила это — в избытке, в излишестве, в той концентрации, которая сначала опьяняла, а теперь душила.
Но что осталось от меня? От той Марины, которая когда-то сидела на кухне с чашкой холодного чая и писала свои посты в блог? От той женщины, которая дрожала от предвкушения, представляя, как трое мужчин ставят ее на колени?
Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Пустые глаза, бледная кожа, татуировка на спине, которая теперь казалась не символом принадлежности, а инвентарным номером. Я стала мастером в этой игре и потеряла себя.
На третий день после вечеринки я поняла, что больше так не могу. Не могу просыпаться в шесть утра и ждать, когда Олег откроет дверь. Не могу стоять на коленях, пока они завтракают, и ловить каждое движение бровей, каждый жест, каждое случайное слово, которое может означать новый приказ.
Не могу терпеть прикосновения, которые не вызывают ничего, кроме холодной, брезгливой отстраненности. Что-то внутри меня достигло критической точки и беззвучно лопнуло, оставив после себя только одно желание — уйти. Вырваться. Перестать быть вещью.