Ну что, оно и понятно: большая часть, видимо, еще трансформируется, а те кому «перепрошивка» не требуется, наверное ещё психологически не созрели для поступков, не укладывающихся в прежние незыблемые шаблоны и нормы поведения. Пока пребывают в растерянности и не готовы к активным действиям — и скорее всего сейчас, осторожно поглядывая в окно, ожидают каких-то телодвижений от других. Это же не так просто: решиться и выйти на пустынную улицу первым. В полную неизвестность и прямо сюрреалистическую тишину… И по мобильнику родственника, друга или коллегу-приятеля не наберешь — не спросишь, «как у него» и что он вообще обо всем происходящем думает. И не договоришься вместе держаться и прямо сейчас, вот прямо сейчас, а не «попозже» — ближе к вечеру или «когда все пойдут» — без разрешения и прямого указания вышестоящих, самому чего-нибудь замутить…
Но для нас сейчас подобная инертность мышления, испуганное непонимание и неготовность к немедленным действиям — работает только в плюс. Мы, знай себе, энергично, но осторожно шлёпаем по улице, почти неосознанно стараясь двигаться тише и незаметней. Непривычная тишина давит и на нас; и я уверен, появись сейчас у Ольги необходимость что — то мне сказать, она будет говорить очень негромко, почти шепотом. И это правильно — не те времена настали, чтобы привлекать к себе чьё-бы то ни было ненужное внимание. И без того, хоть и стараемся оба не сговариваясь, идти тише, но все едино — в этом неестественном безмолвии наши шаги кажутся очень шумными. Хорошо всё же у нас не центр города и более чем достаточно неасфальтированных поверхностей, по которым передвижение получается не столь громким. Разве что, слегка подмерзшая за ночь земля под подошвами чипсово похрустывает.
Ольга движется в полном соответствии с указаниями — слева и чуть позади меня. Периодически поглядываю на неё подбодряюще — уверенным орлиным взором отца-командира. Сейчас ей это необходимо. По своим первым дням на войне помню. Барышня с щенячьей преданностью встречает каждый мой взгляд, чуть обозначая улыбку. Лицо строгое и решительное, большие — прямо анимешные глазищи, настороженно зыркают по сторонам. Прониклась девочка — молодец. Молоток с короткой ручкой за ремнем, «копьё» в правой руке — прямо амазонка на тропе войны! Сам я держу свой топорик в руке, у бедра. Что греха таить — тяжесть, какого-никакого, оружия в руке, придает уверенности. В дырки оставшиеся от собачих зубов на штанах, зябко задувает холодком. В груди тоже прохладно. Насквозь, до упруго настороженных и чутких лопаток — но вот это уже совсем не от утренней свежести, а от подзабытого за прошедшие годы осознания враждебности окружающего нас мира. Зуб даю: мы такие красивые, вооруженные и очень опасные — сейчас в прицеле не одного внимательного взгляда, топаем. Вот примерно такие же ощущения я испытывал в чужой, полыхающей войной земле 15 лет назад. Н-да, Егорка: «и вновь продолжается бой и сердцу тревожно в груди», думал ли ты, что вот так оно обернётся? Ладно — вот и пришли уже.