Она бежит, не жалея себя. Я слежу за каждым её шагом, за тем, как ритмично вздымается её грудь под влажной тканью майки, как сбивается и тяжелеет её дыхание на финишной прямой. И этот рваный вдох бьет по моим нервам оголенным проводом.
Потому что я слишком хорошо помню, как именно она дышит, когда задыхается от удовольствия.
Память — безжалостная дрянь. Она тут же подкидывает картинки с той весенней ночи. Юля подо мной. Разгоряченная, хрупкая, с распахнутыми глазами, в которых плескался слепой, абсолютный космос доверия. Я был её первым. Я забирал это с жадностью, впечатывал в себя, клеймил каждый миллиметр её кожи, доводя до дрожи, заставляя всхлипывать мое имя. Она отдала мне всё, без остатка, плавилась в моих руках. А теперь бежит по этой чертовой дорожке с таким видом, будто я для неё — абсолютный ноль.
Круг завершается. Она сбавляет скорость, переходя на шаг. Тяжело дышит, смахивая прилипшую ко лбу прядь.
И в этот момент от нижнего ряда трибун отклеивается какой-то хрен. Обычный парень из потока, серая масса, чьего лица я даже не помню. Он подходит к ней — слишком близко, непозволительно близко — смущенно что-то говорит и протягивает бутылку с водой.
Юля останавливается. Берет пластик из его рук. И благодарит его. Слабо, устало, но уголки её губ — тех самых губ, которые я кусал до крови — чуть приподнимаются в вежливой полуулыбке.
Внутри меня что-то с оглушительным хрустом ломается.
Зрение сужается до одной точки. Воздух в легких мгновенно превращается в раскаленный свинец, выжигая всё от горла до солнечного сплетения. Чистая, первобытная, ничем не контролируемая ярость бьет по вискам. Мне хочется сорваться с места, в два прыжка преодолеть газон и просто вбить этого ублюдка лицом в прорезиненное покрытие. Размазать. Сломать ему пальцы, которыми он только что смел протягивать ей эту гребаную воду.
Ни один чужой ублюдок не имеет права даже дышать в её сторону.
Моя ладонь с такой силой впечатывается в металлическую стойку турника, что костяшки белеют. Я стою, не сводя с них потемневшего взгляда, и понимаю страшную вещь: она может играть в независимость сколько угодно, но она — моя. Даже если сама так больше не считает.
И вот я срываюсь с места. Делаю шаг к дорожке и чувствую, как в висках начинает что-то щёлкать. И нет, на этот раз это ни разу не пульс и не раскалённый свинец. Ощущение такое, будто по моим нейронным связям расстелили клавиатуру, и чьи-то невидимые пальцы отбивают по ней чечётку.
В голове коротит. Пафос слетает, и без стука врывается мысль. Даже несколько.