Сентябрь заливает коридоры престижного кампуса густым, почти осязаемым золотом. Высокие арочные окна дробят свет на слепящие полосы, расчерчивая идеальный гранитный пол. Воздух после первой пары стоит плотный, пропитанный гулом голосов, ароматами селективного парфюма, свежего кофе и беззаботности. Местная элита обменивается впечатлениями о каникулах на Комо и Лазурном берегу, сверкает свежим загаром и брендовыми сумками.
Я иду сквозь эту ярмарку тщеславия, держа спину неестественно прямо. Моя броня — это спокойное лицо, статус отличницы и купленный на распродаже строгий жакет. Вполне достаточно, чтобы выжить.
Ровно до тех пор, пока тяжелая дверь мужской уборной не распахивается.
Ярослав Абрамов выходит оттуда с таким видом, словно покидает закрытый вип-клуб, а не комнату с кафелем и раковинами. Белоснежная рубашка небрежно расстегнута у ворота, на запястье тускло блестит сталь тяжелых часов, в темных волосах — тот самый выверенный беспорядок, который стоит дороже любой салонной укладки.
Он ничуть не изменился. Тот же расслабленный, самоуверенный хищник с породистым лицом. Тот, кто прошлой весной заливал мне в уши самую красивую в мире ложь, заставлял верить в невозможную сказку, а потом с такой же ленивой полуулыбкой целовал дочь какого-то инвестора на майской вечеринке.
Под ребрами колет — коротко, остро, словно там проворачивают тонкую стеклянную иглу. Я заставляю себя не сбиться с шага. Не отвести взгляд.
Он замечает меня почти сразу. Секундная заминка, хищный прищур темных глаз — и вот на его лице расцветает та самая фирменная, издевательская ухмылка. Абрамов отталкивается от косяка, неспешно шагает наперерез, заставляя меня остановиться. От него пахнет дорогим табаком, перечной мятой и бескомпромиссной властью.
— Ба, какие люди, — Ярослав склоняет голову набок, разглядывая меня с нарочитой, снисходительной скукой. — Юленька. А я был уверен, что ты после весны тихо переведешься куда-нибудь в провинцию. Ну, чтобы сберечь хрупкую психику. Как лето? На грядках, в гармонии с природой и картошкой?
Мне до одури хочется ударить наотмашь по этой идеальной, холеной скуле. Но вместо этого я чуть вздергиваю подбородок, окидываю его холодным, оценивающим взглядом от небрежной прически до начищенных лоферов и криво усмехаюсь.
— Здравствуй, Абрамов. — Я поправляю ремешок сумки, глядя ему прямо в глаза с абсолютным, вымороженным спокойствием. — Смотрю, ты за лето так и не научился застегивать ширинку до конца. Опять слишком торопился?
Его ухмылка дрожит, а взгляд инстинктивно, всего на долю секунды, мечется вниз.