По сути передо мной лежала передвижная ювелирная лаборатория. Я молча достал из ящика стола замшевый мешочек и вытряхнул на белый поднос Зильбермана содержимое. Колье с изумрудами и бриллиантами, второе колье, попроще, тоже с изумрудами, но помельче. И третье, в форме плетёной змейки, и в её пасти — единственный, зато огромный камень. Два кольца — широкие, золотые, с центральными бриллиантами размером с горошину. Мужской перстень — массивный, тёмного золота, с большим овальным камнем, чёрным, как дёготь.
Серьги — пара, под одно из колье. Браслет с гравировкой и мелкими сапфирами по ободу. Брошь в форме вензеля — буквы, переплетённые так искусно, что я даже не сразу разобрал, какие именно. Кажется, «М» и «А».
Не было одного предмета — жемчужных бус. Их я подарил Китти.
Зильберман медленно надел на указательный палец правой руки серую замшевую перчатку. Левой — взял лупу десятикратную. И приступил.
Сорок минут.
Сорок минут полной, абсолютной тишины, нарушаемой только ровным скрипом стула, когда Зильберман менял положение, и редкими сухими щелчками его инструментов. Каждый камень он рассматривал последовательно через четыре лупы разных увеличений, поворачивая то так, то эдак, под разными углами света. Каждый предмет он взвешивал на «Меттлере», записывая результат серебряным карандашиком в маленький блокнот. Каждому камню снимал показания на рефрактометре, на полярископе, на спектроскопе. К двум самым крупным — рубину в перстне и изумруду в колье — приложил термозонд, проверяя теплопроводность. Перо его карандаша заполняло страницу за страницей мелкими аккуратными столбцами цифр и буквенных индексов.
Рокко не торопил. Попросил кофе, пепельницу и закурил длинную тонкую сигару, разглядывая два первых номера Ловеласа. Причем он не только пялился на нюшки Монро и близняшек, но и внимательно прочитал все статьи, иногда удивленно поглядывая на меня. Гвидо в этот момент вообще превратился в истукан — мне кажется, он даже не моргал. Вот это дисциплина…
Наконец Зильберман медленно снял очки, протёр их белым платком, надел снова. Закрыл свой блокнот. И, не глядя ни на меня, ни на Рокко, обратился к перстню с черным камнем, лежащему перед ним:
— Триста пятьдесят тысяч долларов.
Рокко затянулся сигарой. Выдохнул дым в потолок.
— Уверен?
Зильберман повернул голову — медленно, как сова — и посмотрел на капо без всякой обиды, но с тем особым старозаветным взглядом, каким смотрит человек, тридцать восемь лет занимающийся одним делом, на сомневающегося:
— Дон Рокко. Я могу вам зачитать обоснование.