Меня дернуло и понесло дальше, а перед глазами мелькали внутренние органы: печень, почки, надпочечники, ЖКТ, легкие…
Потом пошли воспоминания. Не трудно было догадаться, что принадлежали они самому Мише, и проживал я их вместе с ним. Его носом и его шкурой.
Сначала было тесно и тепло, и пахло молоком от бока, к которому он жался. Медвежата рождаюятся посреди зимы, в берлоге, слепыми, это я знал по книгам, теперь же узнал по-другому, по тому, как мы с ним вдвоем скулили и тыкались носом в мамкино брюхо, покуда не находили сосок. Мать была огромная, пахла хвоей и молоком, рычала, когда он лез куда не просят, и потом вылизывала так, что у него моталась голова.
Отца он видел один раз. Бурые медведи потомство не растят, и медведица самца к выводку близко не подпускает, потому что голодный самец медвежонка задавит и не поморщится.
Потом была весна, первый выход из берлоги, когда свет резал глаза до слез и снег под лапами проседал и холодил подушечки. Были муравейники, кислятина от которых сводила скулы, и всякие горькие корешки, а со временем он стал уходить от матери сам, сперва на десяток шагов, потом подальше, и всякий раз возвращался на ее запах.
На третье лето медведица его прогнала. Так у них заведено, перед новым гоном мать гонит старших, и гонит всерьез, лапой, до крови. Он не понимал, за что, и долго еще ходил кругами вокруг того распадка, нюхал ее след и звал. Сам я такое видел с десяток раз, издалека, в бинокль, и записывал в журнал как обычное дело. Теперь же сидел я внутри него, и горло у меня перехватывало вместе с его горлом.
Дальше были годы скитаний. С чужих участков его гоняли матерые самцы, и от злости на них у Миши внутри свербело.
Была рыба на перекатах, за которой он часами стоял по брюхо в ледяной воде, и был слух, такой острый, что мышь под снегом он различал за полсотни шагов. Потом пришла одна осень, неурожайная, когда не уродилось ни ореха, ни ягоды, и жира он не нагулял. Тощий медведь в берлогу не ляжет, вот тогда он и пошел шататься по зиме, голодный, с тяжелыми от усталости лапами, и ни одной живой души рядом, только ветер в ельнике и собственный рык, который возвращался эхом из распадка. Так шатуны и получаются, это любой егерь знает.
А потом я уперся в самое страшное.
Все вокруг затянуло багровым, и я не сразу понял, что это туман у него в голове. Злоба поднималась откуда-то из живота, горячая, мысли в ней тонули, не успев додуматься до конца, лапы шли сами, куда хотели, и челюсти сводило таким зудом, что хотелось вцепиться во что угодно, хоть в собственную лапу. От одного плеска ручья глотку схватывало так, что не вздохнуть. Где-то на самом дне, под этой мутью, тлела боль, и никак было не понять, где именно болит. Последнее, что я разобрал, был вкус крови во рту, железный, и тут я понял, чья это кровь. Это он прокусил себе язык на той поляне, держась изо всех сил, чтобы не кинуться на меня, и держался, покуда хворь его не сломала. Так он и жил в этом тумане, пока Громов не вычистил из него эту дрянь.