У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.
Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.
Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.
Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?
Горький ком желчи встал тогда поперек горла.
Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.
Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.
Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.