Парень вызвал личного атташе, как только он сюда попал. Люпер двигался в летное поместье фон Шельке с самой передовой и должен был появится с минуты на минуту. А пока что у Герда было время. Глаза смыкались, а глухая, ноющая боль в ранах, в которых ковырялись своими большими холодными металлическими пинцетами чужие врачи сводила с ума. Хотелось забыться, отлежатся, но мысли Хельмута - это были те угли, что поддерживали его в бодром настрое. Он слышал рёв моторов, это значило, что либо Изабелла вылетела чтобы сыскать славы, пока её командир оказался прикованным к сургилийной койке, либо произошло что-то, что на консультацию с самим Гердом просто не было времени. И было бы очень хорошо, если бы этот вылет оказался простым проявлением неуважения и обиды на Чёрных Волков.

А ведь было за что. Изабелле, Холодному Пламени рода Фойерфогелей, что был известен далеко за пределами Литонии, приписали командующего, который мало того, что был лишь на несколько лет её старше и опытнее, но и принадлежал другому роду, роду естественных конкурентов. Это была большая ошибка, допустимая только для страны, чья бюрократическая машина находится под колоссальной нагрузкой тотальной войны. В любом случае, было бы хорошо, если бы всему их Литонскому двору сейчас было дело до грызни между домами. Но что-то подсказывало Герду, что спустя год войны голубая графская кровь их страны холодеет, а родина дышит насилу, так, как он сейчас.

Сколько уже погибло? В голову полезли воспоминания, о которых он хотел забыть. Письмо, завернутое в чёрную бумагу, троица солдат, явно с того фронта, их взгляды - усталые, с напухшими мешками под глазами, но не лишенные капли сожаления, блестящие теми воспоминаниями, которые они переживали с ней. С той, чьим именем ликовали победные газеты, с той, которую он помнил еще совсем маленькой, в поместье из мрамора и меховых ковров.

Внезапно по камню спешно застучали кованные железом сапоги. Герд знал эту походку, он оперся локтями на стол и начал подниматься. Тело и разум все так же отказывались просыпаться, парня клонило в сон, в котором раны должны были затянутся, а мышцы и мысли - отдохнуть. Но Энгельхасс только лишь прибавил усилий, ведь не собирался предстать немощным больным перед мужчиной, что только что вернулся с ада. Его отец, все детство говорил ему что он - не человек, что он - лишь сущность неба, что у него не должно быть слабостей и что в отличии от своих братьев и сестер ему никогда не будет пощады, но всегда будет вызов и возможность. И хоть слова эти прогнили слепым и демонстративным патриотизмом, Хельмут знал, что теперь никому из них, из фон Мольтке и фон Энгельхассов не будет ни пощады, ни покоя. На руках, что задрожали на миг, граф поднялся и повернул свою голову к двери. Она в тот же миг открылась, а в комнату вошёл приземистый мужчина преклонного возраста, чья серая борода успела спустится с подбородка до самого пояса, а пышные усы - напрочь закрыть рот. При поясе на шинели болтался армейский пистолет, за спиной - что-то громоздкое и тяжелое. Его чёрные глаза, глядящие через узкую амбразуру морщинистых век, устремились прямо на парня, что сидел голый по пояс на кровавой койке.