Второй удар. Ещё сильнее. Я не чувствовала боли в кулаке — только ярость, только огонь, только потребность разнести эту дверь в щепки, разнести этот коридор, разнести это общежитие, разнести весь мир, который позволил этому случиться.
Дверь открылась.
И на пороге стояла она.
Ярослава.
Моя Яся. Моя девочка. Моя лучшая подруга. Моя сестра, которую я выбрала сама, не по крови, а по сердцу, — и которую я сейчас ненавидела так, что у меня темнело в глазах.
Она выглядела… обычной. Невыносимо, чудовищно, оскорбительно обычной. В мятой футболке, с ручкой в руке, с растрёпанными волосами и с тем выражением лица, которое я знавала лучше, чем своё собственное, — немного рассеянным, немного сонным, немного виноватым, как у человека, которого оторвали от учёбы и который не понимает, зачем его беспокоят. Она смотрела на меня — и не понимала. Не понимала, почему я стою перед ней мокрая, дрожащая, с глазами, в которых, наверное, горел ад, потому что она моргнула, отшатнулась, и её губы дрогнули, и она прошептала моё имя — тихо, растерянно, с той интонацией, которой она звала меня, когда ей было страшно, когда ей было больно, когда ей нужна была я.
— Эрика?..
И этот звук — моё имя из её рта, произнесённое тем самым голосом, который я любила, которому я доверяла, который я считала самым честным в мире, — этот звук стал последней каплей. Той самой, после которой плотина рушится, лавина сходит, и всё, что ты держал внутри, вырывается наружу, неуправляемое, разрушительное, нечеловеческое.
Я сунула руку в карман куртки и вытащила их — студенческий билет и браслет. Сжала в кулаке так, что сапфир врезался в ладонь, и боль была хорошей, правильной, настоящей, — в отличие от той лжи, в которой я жила последние месяцы.
— Это твоё? — Спросила я.
Мой голос. Боже, мой голос. Я не узнала его. Он был чужим — сиплым, надломленным, хриплым, как у человека, который кричал часами, хотя я ещё не произнесла ни одного крика. Он был голосом моей матери — тем самым голосом, которым мама говорила с папой в ночь перед разводом, когда я лежала в детской, зажав подушку ушами, и слышала сквозь стены обрывки слов, которые не должна была слышать. И сейчас я слышала этот голос из своего собственного горла, и от этого мне стало ещё страшнее, ещё больнее, ещё невыносимее.
Ярослава посмотрела на студенческий билет. На браслет. На мою руку, в которой они лежали, как улики, как приговор, как обломки нашей дружбы. И я увидела, как её лицо меняется — медленно, страшно, необратимо, — как из него уходит кровь, как белеют губы, как расширяются зрачки, как дрожат ресницы, — и я поняла: она не будет врать. Не будет отпираться. Не будет придумывать оправдания. Она просто стоит и смотрит на эти вещи в моей руке, и в её глазах — ужас. Чистый, голый, неприкрытый ужас человека, которого поймали, разоблачили, прижали к стене, и которому некуда бежать.