Я стояла в прихожей и не дышала.
Физически — не дышала. Лёгкие отказались работать. Грудная клетка сжалась, как тиски, и я не могла сделать вдох, не могла разжать пальцы, сжимающие браслет и студенческий билет, не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. В ушах звенело — тонко, пронзительно, невыносимо, — как звенит в ушах после взрыва, когда барабанные перепонки лопаются от ударной волны и мир превращается в белый шум. И этот белый шум заполнял всё — пентхаус, город, мою голову, мою грудь, моё горло, — и в нём не было ни одной мысли, ни одного слова, ни одного крика, только одно ощущение: падение. Бесконечное, бездонное, беззвучное падение в пустоту, из которой нет возврата.
Потом пришла тошнота.
Она ударила внезапно, снизу, из самого нутра, — горячая, кислая, неукротимая, — и я бросилась в гостевой санузел, рухнула на колени перед унитазом и меня вывернуло. Ничем — я не ела с утра, — просто жёлчью, горечью, всем тем ядом, который копился во мне месяцы, пока я жила в иллюзии, пока я верила, пока я была слепой, глупой, доверчивой дурой, которую использовали, как тряпку, как ступеньку, как ключ к папиному сердцу и кошельку.
Я сидела на холодном мраморном полу, прижавшись лбом к краю унитаза, и меня трясло. Мелко, непрерывно, как от лихорадки, как от шока, как от того электрического тока, который бьёт, когда ты хватаешься за оголённый провод и не можешь разжать пальцы. Слёзы текли по моему лицу — не каплями, а потоком, горячие, солёные, обжигающие, — и я не вытирала их, не пыталась остановиться, не пыталась взять себя в руки, потому что руки больше не слушались, и ноги больше не держали, и весь мой мир, который ещё час назад был целым, прочным, понятным, рассыпался на осколки, и каждый осколок резал по живому.
Она спала с моим отцом.
Эта мысль — простая, голая, чудовищная — наконец-то оформилась в слова, и слова ударили меня в грудь, как кувалда. Не «встречалась». Не «нравились друг другу». Не «между ними что-то есть». А спала. Моя лучшая подруга. Мой отец. В одной постели. Пока я была в двух метрах от них, за стеной, в соседней комнате, в общежитии, в пентхаусе, в машине, — везде, повсюду, каждый день, каждую ночь, — они были вместе, а я была рядом, слепая, счастливая, ничего не подозревающая идиотка, которая кормила свою подругу кашей по утрам и думала, что делает доброе дело.
Она использовала меня.
Эта мысль была второй, и она была ещё страшнее, потому что била не по сердцу, а по самолюбию, по гордости, по тому хрупкому, наивному, детскому ощущению, что ты — хороший человек, что ты заслуживаешь любви, что люди, которых ты впускаешь в свою жизнь, не предадут тебя, не ударят в спину, не переспят с твоим отцом, пока ты спишь за стеной.