КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА
Страница 1 из 11
Настройки чтения
18px
1.8
1

КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА

Страница 1

КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА

КРОВАВЫЙ СНЕГ И ЧЕРНИЛА

ГЛАВА 1. Стихи на помин души

Санкт-Петербург в декабре 1895 года являл собою зрелище довольно сумрачное и в тоже время величественное, точно застывшая старинная гравюра, тронутая печатью тлена. Мороз тогда стоял лютый, звенящий, из тех, что не просто румянит щеки, но сковывают дыхание, превращая его в колючие облака пара. Свинцовая, замерзшая Мойка лежала меж гранитных берегов безмолвной глыбой и лишь редкие керосиновые фонари, точно чахоточные девицы, роняли на грязный лед неверные, желтушные пятна блеклого света. Прибавить к этому удушливую копоть фитилей, на за замену которых фонарщики безбожно воровали казенное масло и петербургская ночь окончательно теряла свои очертания живого города, оборачиваясь лабиринтом мрачных теней.

Ангелина Николаевна шла вдоль старой набережной, пряча подбородок в поношенную, облысевшую на сгибах лисью муфту - единственное уцелевшее свидетельство ее прежней, доселе безмятежной жизни. Ее ботинки на тонкой подошве испускали жалобный хруст, соприкасаясь с обледенелыми торцами деревянной мостовой. В сумерках, что уже сгущались над замерзшей рекой, ее хрупкий силуэт в строгом, черном, как сама зимняя ночь пальто казалось почти бесплотным. Траур по супругу, ушедшему в мир иной два года назад, давно сделался для нее не просто знаком личной скорби, но и щитом от назойливых глаз столичных обывателей.

Она возвращалась из редакции «Петербургского листка» непривычно поздно. О, эта плебейская, пахнущая дешевым табаком и кислой типографской краской клоака, где благородное слово шло по грошу за строчку! В муфте, согревая озябшие пальцы, лежало несколько серебряных монет, ничтожная плата за стихотворный фельетон, который завтра выйдет под безликим псевдонимом. Ангелина Николаевна мысленно цитировала Державина, и эти строгие, чеканные образы прошлого века служили ей единственным утешением против низости ее нынешнего ремесла. «Я царь - я раб - я червь - я бог...» - шептали ее бледные на морозе губы. Она часто спрашивала сама себя, кем же я стала теперь, продавая осколки своего таланта ради того, чтобы маман, Марк и Марго не ложились спать в нетопленой квартире с пустыми желудками?

Она свернула в глухой, едва приметный переулок, срезая путь к дому. Тьма здесь была плотной и осязаемой. Лишь издалека, с набережной, доносился глухой, ритмичный стук копыт, то торопился к теплу какой-то заезжий ямщик, понукая свою измученную работой и морозом лошадку.

Вдруг тишина, державшаяся на честном слове зимнего воздуха, внезапно раскололась. Из глубокой, чернильной арки доходного дома бесшумно, точно выходка святочного призрака, выросла темная фигура мужчины.

1 2 3 ... 11
впередвперед