Франка всё это время смотрела на Дженну, видя, как её кожа стремительно чернеет от ожогов, как её лицо искажается до неузнаваемости, становясь свирепым от мук, и как она, не в силах больше стискивать зубы, издаёт исполненные боли звуки.
Это заставляло Франку невероятно сопереживать, казалось, сильнее, чем когда она сама проходила через этот ритуал.
Внезапно светло-голубые глаза Люмиана сначала окрасились в железо-чёрный цвет, а затем стали серебристо-белыми с чернильным оттенком.
Он почувствовал, что призрак Крисманны — или её остаточное сознание — уже снизошёл в «Зеркальный лабиринт», но никак не мог его увидеть.
Мысли Дженны непрестанно витали, и в процессе постепенной утраты собственного «я» она вспоминала те боли и радости, что пережила вместе с Люмианом, а также тот опыт и внутренние чувства, когда помогала Франке в наслаждении, то погружаясь в негу, то протрезвляясь от боли.
В таком состоянии Дженна уже не могла знать, обратила ли на неё взор «Изначальная Демонесса», а когда к ней вернулась часть мыслей, перед её взором уже возник тот священный образ в простом белом одеянии, размытый и с трудом различимый.
«Госпожа Крисманна», — окликнула её Дженна и, извлекши урок из прошлого раза, экономя время, прямо спросила: — «Почему чистые женщины, идущие по Пути „Демонессы“, подвергаются враждебности со стороны Изначальной?»
Крисманна ответила бесплотным голосом:
«Моя мать ненавидит тех „Демонесс“, что не прошли через боль смены пола, и остерегается их.»
«Почему нужно остерегаться?» — спросила далее Дженна.
Крисманна произнесла необычайно пустотным голосом:
«Когда чистая женщина-„Демонесса“ становится Ангелом — а возможно, даже став „Нестареющей Демонессой“, — она сталкивается с кое-чем ужасным. Возможно, ей удастся преодолеть это, а возможно, и нет. Если же не удастся, для моей матери это станет огромной проблемой, и она не может допустить её возникновения.»
Дженна опешила и выпалила:
«А вы?»
На поверхности размытого лица Крисманны тотчас проступили струйки кровавого цвета, а её изначально пустой голос вдруг прибрёл оттенки сдержанности и боли:
«Поэтому я умерла…»
Не успели дозвучать эти слова, как силуэт этой бывшей «Демонессы Бедствия», истинного Дитя божества, стал стремительно тускнеть.
«Что именно это за ужасная вещь?» — пытаясь выиграть время, спросила Дженна.
Призрак Крисманны быстро рассеялся, оставив лишь обрывок фразы:
«Тот… зеркальный мир…»
Дженна внезапно очнулась и увидела, что обугленная кожа на её теле отслаивается кусочками, а верёвки незаметно для неё давно прогорели.