— Эх, Боря… не умеешь ты проигрывать, совсем не умеешь. Учишь тебя, учишь, а ты все тем же беспредельщиком остаешься.

— Виноват, Игнат Альбертович, бес попутал…

— Берега ты попутал! Дальше давай излагай.

— Когда этот хер вывалился из зала, я его сразу приметил. Он в тачку нафаршированную забрался, стал выезжать, и тут мы его перекрыли. На улицу выскочили, машину его окружили, ну и вроде как на джентльменский разговор стали его вызывать…

— Ой, Борис, — хозяин кабинета не удержался и хохотнул, — ты морду свою-то видел? Где ты, и где джентльменский разговор. Ты ж его хотел загасить там.

— Не, ну че сразу загасить? Просто чуток помять, не больше. Я же не отморозок какой, чтоб прям посреди улицы человека… того…

— Ага, а «помять», значит, — мужчина выделил это слово интонацией, — посреди улицы это уже нормально? Ладно, не куксись, что потом произошло?

— А потом он вылез из шушлайки своей, и без разговоров нам по резиновой пуле в фанеру пустил.

— Что, прям каждому?

— Каждому…

— А вы что, разини, укрыться даже и не попытались?

— Так не успели же. Он, как, мать его, Клинт Иствуд отстрелял, за пару секунд, наверное. Я такое только в кино и видел…

— И не промахнулся?

— Сложно сказать… но вроде нет. Прицельно бил и быстро.

Тут Борис рефлекторно попытался спрятать правую руку, которой он поймал вторую пулю. По его тыльной стороне ладони расплылась темно-фиолетовая гематома от попадания, в центре которой зияла сорванной кожей неровная овальная рана.

И это движение не укрылось от внимательного взгляда босса.

— А с рукой что?

— Тоже он.

— С травмата?

— Ага…

— Почему именно в руку?

— Ну-у-у… так вышло, вроде как…

Игнат Альбертович не был дураком, и складывать «два» и «два» он прекрасно умел. В противном случае он бы никогда не забрался на высоту своего нынешнего положения.

— Вышло, мля⁈ — мужчина так резко вскочил, что тяжелое кожаное кресло покачнулось и чуть было не упало. ­– Ты что, сучара, ствол достать хотел⁈ Совсем борзота зашкаливать стала, мудила?!!

Весь напускной лоск этого степенного господина улетучился вмиг, растворившись, как снежинка в кипятке. Под ним, как у позолоченного лезвия стилета, под блестящим покрытием показался хищный стальной блеск. Вместо солидного мужчины перед Борей оказался разъяренный и жестокий авторитет. Тот, кто на исходе второго тысячелетия десятками отправлял врагов и конкурентов на тот свет. Тот, кто подмял под себя немалую долю криминального рынка столицы, и кто без особого труда удерживал свои позиции, давя, как нахальных клопов, всех тех выскочек, кто имел неосторожность хоть каким-то, даже максимально незначительным, образом задеть его интересы. Тот, кто заработал свое прозвище не только из-за созвучности фамилии, но и за беспринципную жестокость. И гнев этого человека сейчас был обращен на его опростоволосившегося подчиненного.