Митрофан писал стихи и пел их под гитару: что из колымского, мол, белого ада, шли они в зону в морозном дыму и что он заметил окурочек с красной помадой и рванулся из строя к нему, а еще были в тех песнях неотправленные письма, мечты о любви и тепле, о маме ро́дной, что на шею ладанку надела, о том, как посадили в клетку соловья и петь заставили, и он поет, ведь ничего не остается больше, но скоро вырвется на волю, теперь уж точняк, пацаны, чуть-чуть осталось, прилетит к ненаглядной своей, завяжет с преступным миром — правда, мама! — и построит домик, и посадит сирень, и разведет голубей, непременно турманов, чтоб до седьмого неба доставали, а возле дома будет пруд, и там…
Тобою дядья гордились, сам слышал, как говорили наперебой собутыльнику, что это их племянник («племенник») и что, мол, в Москве на художника учится; другой перебивал: он, мол, и летчик еще, рассекал на реактивных, майором уже мог быть или подполковником… бери выше! — перебивалось, — космонавтом, но бросил и решил стать великим художником, ваногогом или полугогеном; вот выучится, влезал снова второй, выучится и все-все нарисует, всех изобразит и всякого, и даже то увековечит, как мы с тобой, дураком, выпиваем; да, да, он такой — в нашу, в калединскую, породу, хоть и фамилия другая, по отцу, но вострый — в нас. Вот такие они были. Как подопьют, бывало, так и давай орать: «Я — вор!», а другой: «Я — убийца!» Интересные, в общем, были дядья.
Загребли, замели мальчишечку, мальчишку-несмышленыша; увидел нары жесткие, братву на них веселую… — пел, бывало, дядь Митрошка. Так оно и было. Как в песне. Попал к Хозяину за любовь. За сильную, за роковую. Вырос на Расхваталовке — кутку без фрайеров. А когда минуло восемнадцать, тут он и стыкнулся с Уголовным кодексом. Глубокой ночью шел от девушки Зины-Зинули, Зины-красотули, не раз предупреждали по-доброму: не ходи, парень, до Зины, не для тебя цветет та фиалка, лишь отмахивался: да идите вы… И вот возвращается как-то от Зины, а тут из переулка — трое, и набрасывают на Митрошку дождевик. Да только не на того напали. Руку в карман — там отвертка самодельная, из клапана — велосипед чинил… Раз! Р-раз! — наугад. И не промахнулся. Одного убил сразу, в висок, другому в пах попал, на дороге корчился, а третий сбег…
На суде двое живых заявят в один голос, что никто Митрошку, дескать, не трогал, они ведь еще несовершеннолетние, малолетки, все до одного, и убитый тоже, по месяцу-по два до восемнадцати не хватало, и никто на Митрофана, на взрослого, не нападал, это все он сам — и угрожал, и напал с холодным оружием, изготовленным заранее из клапана закаленного, одного убил, а другого мучил, малолетнего, в пах раненного, собирался лишить мужского достоинства (так прямо было и заявлено на суде — буквально); судьи конечно же поверили им, их двое, малолетних, и не поверили Митрофану — один, да взрослый, да притом убийца, — и поехал он, проклиная судей и суровый их приговор: на пятнадцать — лагерей, десять — поселения, да пять — «поражения». Сорок седьмой — одно слово! Но в пятьдесят третьем Берия амнистией порадовал; ехал домой дядь Митрошка, клялся: сына Лавриком назовет.