Стоп-кадр.

Теперь самый страшный кадр. Тот, который я гоню, но он всё равно возвращается. Гриша поднимает голову и вдруг смотрит в сторону двери. Мне кажется, он смотрит прямо на меня. У него расширяются зрачки — я вижу это так ясно, как будто стою в метре от него. Но в реальности он меня не видел. В реальности дверь была приоткрыта лишь на щель, и в спальне было темнее, чем в коридоре. Но в моём воображении наши глаза встречаются.

Я пытаюсь понять, что он сказал бы, если бы заметил меня сразу. «Света, ты рано»? «Познакомься, это Лиля, мы тут просто разговариваем»? «Я всё объясню»? Я перебираю варианты и ни один не звучит правдоподобно. Объяснять нечего. В этой комнате, в этой постели, в этом запахе — нечего.

Я прокручиваю кадр ещё раз. Гриша целует её в шею. Медленно, с чувством. Так, как целовал меня в первые годы. Это движение я узнаю из тысячи — он всегда начинает с ключицы, потом поднимается выше, к мочке уха. У него закрываются глаза. У Лили — тоже. Они полностью погружены друг в друга, и в этот момент меня не существует. Меня нет в этой квартире, меня нет в его голове, меня нет нигде.

Я вспоминаю вчерашний вечер. Я тогда сидела в гостиничном номере в Нижнем Новгороде, уставшая после конференции, и писала ему сообщение: «Скучаю, любимый. Завтра буду поздно вечером». Он ответил через полчаса: «И я скучаю. Жду». И поставил сердечко. Красное. Я ещё улыбнулась экрану и заснула с телефоном в руке. А он, наверное, в ту же минуту договаривался с Лилей. Или она уже была у нас дома, сидела на моей кухне, пила чай из моей кружки.

Стоп-кадр разбивается на тысячу осколков, и я открываю глаза. Машина, набережная, ночь. Часы на приборной панели показывают 22:14. Я здесь уже час. Пора решать, куда ехать, но тело отказывается подчиняться. Я снова закрываю глаза.

И картинка возвращается. Теперь я вижу не всю сцену, а один фрагмент — лицо Лили. В тот момент, когда она смеялась, запрокинув голову. В её смехе не было ни торжества, ни злорадства. Она просто была счастлива. Молодая, глупая, влюблённая — неважно. Она не думала обо мне. Гриша тоже не думал. Они оба меня вычеркнули.

И вот тут внутри наконец обрывается. Не резко, не с грохотом, а тихо-тихо. Как будто лопается последняя нить, на которой держалась вся конструкция. Я перестаю быть женой Гриши. Я перестаю быть женщиной, которую любят. Я становлюсь просто Светланой — тридцати пяти лет, с разбитым вдребезги браком и пустотой вместо будущего.

Но странное дело: вместе с обрывом приходит облегчение. Я больше не должна догадываться, подозревать, искать следы. Всё уже случилось. Самое страшное — не впереди, а позади. И я это пережила.