Время растягивается, как резиновое. Я стою и смотрю на чужую туфлю у зеркала, чужой жакет на крючке, чужую женщину в моей постели. Я думаю о том, что самолёт приземлился на три часа раньше расписания, и я не стала звонить Грише, чтобы сделать сюрприз. Купила в дьюти-фри его любимый коньяк и смешную кружку с надписью «Лучшему мужу». Сейчас эта кружка лежит на дне сумки, завёрнутая в мягкий шарф, чтобы не разбилась.

Пальцы сами собой сжимаются в кулак. Ногти впиваются в ладони — это отрезвляет. Я вдруг понимаю, что могу стоять здесь бесконечно и это ничего не изменит. Могу распахнуть дверь, закричать, запустить в них телефоном — и что? Увидеть испуганные глаза Гриши, услышать его «Света, это не то, что ты подумала»? Стать участницей этой пошлой сцены? Нет. Я не хочу.

Делаю шаг назад. Потом ещё один. Отступаю медленно, как от края пропасти. В коридоре подхватываю свою сумку, которая так и стоит у порога. Проверяю — внутри паспорт, кошелёк, телефон. Этого достаточно. На то, чтобы собирать вещи, у меня сейчас нет ни сил, ни времени. Всё остальное — платья, книги, фотографии — подождёт. Или не подождёт. Уже неважно.

В прихожей мельком гляжу в зеркало. Лицо бледное, глаза сухие. Следы туши не потекли, и хорошо. Я надеваю плащ, поправляю шарф, беру сумку. Входная дверь открывается почти беззвучно — я специально смазывала петли месяц назад. Выхожу на лестничную клетку и аккуратно, до щелчка, закрываю за собой замок.

В лифте наваливается тишина. Я прислоняюсь лбом к прохладному зеркалу и впервые за эти минуты позволяю себе выдохнуть. Воздух выходит рваный, с хрипом. В горле начинает жечь. Я давлю в себе звук, который рвётся наружу — не плач, нет, что-то более страшное, похожее на вой. Но вместо этого я просто сглатываю и нажимаю кнопку первого этажа.

У подъезда сажусь в свою машину. Руки трясутся так, что я промахиваюсь мимо гнезда зажигания три раза. Наконец двигатель заводится. Печка начинает гнать тёплый воздух, а я сижу и смотрю на тёмные окна нашей квартиры на пятом этаже. Там всё ещё горит свет в спальне.

Я не знаю, куда поеду. К родителям? К подруге? В гостиницу? Пока просто выруливаю со двора, выезжаю на пустую ночную магистраль и позволяю колёсам самим выбирать дорогу. В зеркале заднего вида мелькает мой дом, знакомый поворот, старая липа под окнами — и всё это отдаляется, уходит в прошлое. Город за стеклом течёт расплывчатыми огнями, а я наконец задаю себе вопрос, от которого станет больнее всего: когда это началось? И почему я ничего не заметила?

Слёзы приходят не сразу. Они выжидают, пока я отъеду подальше, пока исчезнет из виду последний ориентир моей прежней жизни, и только потом — горячие, злые — хлыщут по щекам, застилая обзор. Я сбрасываю скорость и паркуюсь у какой-то набережной, мокрой от ноябрьского дождя, и позволяю себе наконец заплакать в голос.