Кирилл говорил ровно, почти буднично, будто рассказывал какую-то выдуманную историю, одну из тех, которые из уст в уста рассказывают, тем самым разнося сплетни. Только пальцы его сжимали сигарету так сильно, что он фильтр смял.
— Я подписал документы, все, что он попросил.
— Какие документы?
— Клинику я отдал, Аня! Твою детскую клинику. Она теперь не твоя, а его.
Я открыла рот, закрыла, опять его открыла. Как выброшенная на берег рыба, честное слово!
— Документы ж были оформлены на мое имя, — продолжал муж, и голос его стал жестче, циничнее. — Я твой супруг, по закону мне можно было все переписать. И я переписал. Потому что иначе меня бы убили. Понимаешь?
Десять месяцев работы, кредиты, ремонт, оборудование, каждый гвоздь, каждая лампочка. Я вкладывала последние деньги, брала в долг, искала инвесторов. Это была моя жизнь…
— Ты не мог… — Голос сорвался, я сглотнула, прокашлялась и попыталась снова. — Ты не мог этого сделать…
— Мог. И сделал.
Он стряхнул пепел на пол, посмотрел на окурок, будто раздумывал, затушить его или нет. Потом опять нагло прошлепал мимо меня, загремел чем-то на кухне и только потом вернулся.
— И это еще не все, — в его голосе появилось что-то похожее на злорадство. — Квартиру я заложил под кредит, и не платил. Банк наверное уже начал процесс.
— Квартиру? — Тупо переспросила я, схватившись за ручку двери. Это ведь была бабушкина квартира! Та, в которой я выросла, где стены помнили каждый мой смех и каждую слезу. Единственное, что у меня было.
— Нужны были деньги. — Кирилл пожал плечами. — На жизнь, на расходы, мы и так с тобой еле выживали с твоими вложениями в дело.
Я шагнула к нему, не думая. Рука взлетела сама и ладонь со всей силы звучно врезалась в его щеку. Кирилл качнулся, схватился за лицо. На коже проступал красный след.
— Ты больная, да?! — прошипел он. — Какого руки распускать. А еще детский врач, сама доброта, ничего не скажешь…
— Где бабушка?
— А, бабулька, подходим к самому вкусному. Это отдельная история. — Голос стал насмешливым, почти веселым. — Она в психушке, в одной частной конторке для буйных. Я оформил документы, сказал, что у нее старческий психоз и она опасна для себя и окружающих. Врачи там свои, они не задают вопросов, когда на карман там падает внушительный кирпич кюпюр.
— Ты… что?
— Она мне была нужна только для денег. У нее есть сбережения, квартира, пенсия. Все это можно обналичить, если у тебя есть доверенность, а у меня она есть. Ты же сама мне ее дала два года назад, помнишь?
Он говорил, а я не могла дышать. Моя бабушка семидесяти восьми лет, хрупкая, с больным сердцем, заперта в сомнительной психиатрической клинике.