– Сара…

– Нет ничего ужаснее, чем видеть, как умирает твой ребенок. Поэтому я больше не хотела детей. Мне казалось, что это будет несправедливо по отношению к Клодин.

– Почему ты никогда мне об этом не рассказывала?

– Это была моя вина, я не имела права делиться болью с тобой. Теперь я снова увижу ее.

– Сара…

– Что?

– Это была не твоя вина. И ты не должна умирать.

– Я хочу умереть. Ты это знаешь.

– Я не дам тебе умереть.

– То же самое я говорила в такси Клодин. Я не хочу, чтобы ты умирала, не умирай, не умирай, не умирай, не умирай, Клодин, слышишь, крошка?

Ты заплакала впервые с тех пор, как оказалась в больнице. О дочке, а не о себе. Ты – сильная женщина. Ты не говорила ни слова и не сдерживала слез. Я осторожно, в немом почтении, вытирал их носовым платком. Наконец ты собралась с силами и продолжила:

– Но смерть сильнее нас, и моя крошка Клодин умерла. – Она опять умолкла, обессилев от переживания. Слезы снова потекли у нее из глаз, но она сказала: – Поэтому я знаю, что теперь я снова буду с ней. Я называла ее «крошка Клодин».

– Почему ты говоришь, что снова будешь с ней?

– Потому что я это знаю.

– Сара… ты ведь ни во что не веришь.

Иногда я не умею держать язык за зубами. Признаюсь.

– Ты прав. Но я знаю, что матери встречаются со своими умершими детьми. Иначе жизнь была бы невыносима.

Я молчал, потому что ты, как всегда, была права. А еще он молчал потому, что знал, что это невозможно. И не мог сказать, что зло способно на все, хотя еще не знал историю жизни Маттиаса Альпаэртса, храброй Берты, Амельете с волосами черными, как эбен, Тру с русыми волосами цвета благородного дуба и золотисто-рыжей Жульет.

Вернувшись в свою квартиру в huitième arrondissement, Сара обыскала все в поисках Перчика, повторяя: куда ж он залез, куда он залез, куда залез…

Кот спрятался под кровать, словно учуяв, что дела плохи. Она выманила его, ласково говоря: иди сюда, мой хороший, иди, и когда Перчик доверился ее голосу и вылез из-под кровати, схватила его, намереваясь сбросить с лестницы, потому что я не хотела, чтобы со мной рядом было хоть одно живое существо. Хоть кто-то, кто однажды может умереть. Но отчаянное мяуканье подействовало на Сару и спасло кота. Она отнесла его в приют, хотя и понимала, что несправедлива к бедному животному. Сара Волтес-Эпштейн несколько месяцев предавалась горю, рисовала абстракции в черном цвете и проводила долгие часы за работой, делая иллюстрации к сказкам, которые мамы читали своим живым и веселым дочкам. И думала: эти рисунки никогда не увидит моя крошка Клодин, и боялась, что горе источит ее изнутри. А ровно через год ко мне пришел продавец энциклопедий. Ты понимаешь, что я не могла к тебе тут же вернуться? Понимаешь, что я не могла жить с тем, кого могла потерять? Ты понимаешь, что я была не в себе?