И для начала...
Царственным жестом я указала служанке на дверь:
— Иди, Лава, пока отсюда! Я сама буду его лечить!
— Разве девушке пристало находиться в одной комнате с мужчиной? — спросил Брендон, как только за Лавой и двумя орками, принесшими воду и корыто для купания, закрылась дверь.
— Ну, ты только что чуть не разрешил находиться с тобой в одной комнате Лаве. Она разве не девушка? — возразила я.
— Девушка. Но она служанка! — искренне удивился вопросу Брендон.
— А разве у служанок нет глаз, чтобы на тебя смотреть? — дождавшись, когда голова перестанет кружиться, я хотела было выйти, отодвинув балдахин, но вспомнила, что практически раздета.
Засмущавшись своей неосторожности, когда при орках и Лаве вскочила в таком виде с постели, спряталась за полупрозрачным балдахином, оглядывая пространство вокруг на предмет наличия своей, или хоть какой-нибудь одежды.
Посмотрела в сторону Брендона.
Он раздевался. Сидя на невысоком, с короткой, не достающей и до середины спины спинкой, стягивал сапоги.
Даже через ткань мне были заметны напряжение и осторожность, с которыми он это делает.
— Брендон, — жалобно позвала я.
Он дернулся на стуле, испуганно вскинув голову:
— Луиза? Тебе плохо?
— А у меня, кажется, одежды нет...
— Тогда мы с тобой будем на равных, — засмеялся он. — Выходи. Я уже всё видел.
То есть меня, получается, раздевал он?
О нет, я не была ханжой! И в моем мире, наверное, спрятаться от этой стороны жизни было невозможно даже ребенку, потому что буквально изо всех щелей сквозило сексуальностью — в интернете, по телевизору, в популярных книгах. Мы, наверное, привыкли мыслить всегда немного "об этом". И я не то, чтобы стеснялась его. Но...
Интересно, что он думал, когда раздевал меня. Я казалась ему красивой? И почему он не приказал сделать это служанке? Разве это прилично выглядело со стороны, что он принес меня сюда и раздевал?
И опять нет! Меня не очень-то волновали приличия и тот, факт, что обо мне могут подумать плохое люди, которых лично я видела впервые.А уж о репутации Луизы мне как-то вовсе не хотелось думать — она и сама, похоже, была той еще выдумщицей, раз сбежала из дома и с мечом в руках была обнаружена на поле боя.
— Да, выходи! В конце концов, на тебе надета рубашка! И если кто-то постучится, мы не позволим войти.
Поправив рубашку, так, чтобы она не сползала с плеча. Осмотревшись и поняв, что, в принципе, ничего нигде не видно, я все-таки вышла наружу.
Может быть, будь у меня чуть побольше опыта в отношениях с мужчинами, я и поняла бы, отчего появилось чувство, будто я шагнула в пропасть — сердце ухнуло в пятки, дыхание перехватило и бросило в жар.