— Кристально, Фёдор Иоаннович.

— Хорошо. Так что подумайте, надо ли вам такое. А то давайте, прямо здесь его и упокоим?

— Но-но, — возразил потихоньку возвращающийся к жизни старик. — А результат эксперимента?

— Будет вам сейчас результат, — и Грозный закатил Есугэю оплеуху.

Того опять скрутило, истошный вопль потряс дом, и словно поток какой-то силы шибанул от рывком севшего на полу монгола с очень круглыми глазами. Бумаги разлетались по комнате под треск и звон бьющегося стекла.

Потом Есугэй замолчал, и катастрофа прекратилась.

Я смотрел на него — и не узнавал. Он как-то слегка пополнел, налился жизнью. Синюшная бледность уступила место здоровому румянцу.

Он дышал. Лицо успокаивалось, глаза потихоньку принимали типично азиатский разрез. Есугэй шмыгал носом, удивленно разглядывал свои руки, окружающую обстановку. Наконец, он нашел взглядом меня, легко вскочил на ноги, согнулся в поклоне.

— Мой хан.

— Здравствуй, Есугэй. Здоров ли?

— Как конь, покрывший стадо кобылиц, пышу здоровьем, вечно не устану. Но раболепно простираюсь ниц перед моим блистательнейшим ханом!

— Славный панегирик, Есугэй. Господа, у вас есть вопросы к моему телохранителю?

Господа несколько оторопело помотали головами.

— Ступай, Есугэй. Понадобишься — позову.

Он поклонился и вышел.

Фёдор Иоаннович изволил заржать. Алексей Максимович моментально к нему присоединился.

— «Конь, покрывший стадо кобылиц»… А-а-а!!! — стонал Грозный. — Ромодановский, прими сочувствие: тебе теперь это каждый день слушать…

— Алексей Максимович, — спросил я. — Чью же душу вы запих… имплантировали в моего Есугэя?

— Поручика Евгения Фёдоровича Стеблецова. Около ста лет назад ближники Лыкова похитили его на тракте, и после ряда пренеприятнейших процедур бедняга отдал душу, причем, как вы понимаете, не богу. Сей поручик воином был исправным, хотя звезд с неба и не хватал, но более прославился склонностью к стихосложению — его стихи даже два раза напечатали в «Ижорском литературном альманахе». Я надеялся, что ваш… слуга станет сочинять стихи — люблю письменное слово, знаете ли. Но на такой могучий эффект, конечно, не рассчитывал. Каюсь, господа. Но он там один такой был, больше поэтов делать не будем.

— А мы больше никого делать не будем, — ответил царевич. — Как этот детина завопил, все банки побились. И пленные души, соответственно…

— Вернулись в круговорот, — мрачно кивнул Алексей Максимович.

— А знаете, господа, — задумчиво сказал я, ибо подумать действительно было, над чем. — Мне кажется, оно и к лучшему.

— Пожалуй, — согласился Фёдор Иоаннович, и только старик, который, видимо, в мечтах успел нарисовать поточную линию по производству личей, ничего не ответил и насупился.