С мозга я и начал. Мысленно — вслух не обязательно — воспроизводил отцовы формулы, представляя, как пустая есугэева черепушка наполняется важным содержимым. Готово? Возможно, всё равно, мне большего не осилить, едем дальше. Лёгкие. Сердце. Пищевод, желудок, поджелудочная, печень «и прочая требуха», как выразился князь. Сделано. Кровообращение. Нервная система. Язык… Всё, я иссяк. Вытирая пот со лба, сделал шаг назад.

Просто кивнул в ответ на вопросительный взгляд Алексея Максимовича. Настала его очередь. С банкой №404 в руке старик подступил к моему неподвижно лежащему телохранителю и, делая легкие пассы, нараспев принялся читать на каком-то птичьем языке. Читал он долго, внятно и отчетливо, иногда делая паузы, чтобы вспомнить текст. Когда, казалось, нам тут прочли вслух толстенный том типа «Сильмариллиона» (О! А а не на эльфийском ли он шаманит?..), и мы с царевичем Фёдором утомились бороться с сонливостью, инженер человеческих душ внезапно резким движением сорвал с банки печать и буквально воткнул горловину в рот бедняги Есугэя. Глаза монгола расширились, его выгнуло дугой, он заорал.

— Фёдор… — прохрипел старик, падая на меня.

Я его поймал — дядька-то, оказывается, при таком росте не весил вовсе почти ничего, а Фёдор Иоаннович быстро присел рядом с подопытным темником и положил ладонь ему на лоб. Есугэй успокоился и, похоже, вырубился.

Алексей Максимович тяжело дышал. Мне, признаться, тоже было лихо: маны ухнул — будь здоров. Наконец, Грозный поднялся, утирая рукавом пот со лба.

— Кажется, шалость удалась, — пробормотал он. — Во всяком случае, жить он точно будет.

— А сейчас? — хрипло спросил я.

— Спит. Разбудить? Имейте в виду, у него теперь башка поэзией под завязку набита.

— Буди, — вяло махнул рукой Алексей Максимович, которого я успел усадить в кресло. — Надо ж посмотреть, что такое мы с вами состряпали.

— Лича мы состряпали, — хмыкнул Грозный. — С чем я вас, друзья мои, и поздравляю. И можем наклепать еще три сотни с лишним, технология понятна. Вопрос — зачем? Кстати, Фёдор Юрьевич, здравствующий лич — это сущее безобразия. На Лыкова много лет закрывали глаза, и, как оказалось, совершенно зря. Так что этот — под вашу личную ответственность, ясно?

— Ясно, — кивнул я.

— Боюсь, что не очень, — покачал головой он. — Объясняю, коллега. Если вот этот конкретный лич натворит дел, отвечать придется вам персонально. И это будет не смехотворный «строгий выговор с занесением в личное дело» — спасибо за термин, кстати, поржал — а что-нибудь навроде того, что полагается за колдовство в земщине. Теперь ясно?