— Это что, Пётр Ильич?

— Это нарушение слова, Павел Андреевич, — сказал Мельников совсем тихо. — Так Тарас Лукич передаёт. И добавляет: «Слово — это всё, что есть у купца. Без слова — он не купец».

Пауза. Я смотрел на Мельникова — и видел не его, а Гордеева за его спиной: Гордеев, который не пришёл сам (потому что прийти самому — значит признать, что речь идёт о крупном), а послал нервного исполнителя с заранее заготовленной фразой. Гордеев, который выбрал слова: «слово купца», «нарушение», — выбрал точно, чтобы задеть, чтобы напомнить о прежнем Стрешневе, о фактуре отношений, в которой я был «должен».

— Пётр Ильич, — сказал я, — передайте Тарасу Лукичу следующее.

Мельников приготовился запоминать. Глаза — на мне, руки — застыли.

— Слово — это всё, что есть у купца. Тут Тарас Лукич прав. Но слово, данное под одни обстоятельства, не обязывает в других обстоятельствах, если эти обстоятельства угрожают жизни людей. Ремонт ратуши никуда не денется. Ратуша простоит ещё год без ремонта. А вот люди — могут не простоять. Если паводок прорвёт дамбу, в нижнем городе погибнут люди. Не «возможно». Точно. И моё слово — городского головы, данное при вступлении в должность, — это слово служить городу. Это слово — старше любого другого. Передайте Тарасу Лукичу: я понимаю его недовольство. Я готов обсудить ремонт ратуши после паводка. Но не до. Это — окончательно.

Мельников кивнул. Несколько раз — быстро, нервно, как кивают люди, которые боятся не запомнить.

— Я передам, Павел Андреевич, — сказал он. И добавил, тише: — Только… вы понимаете, что Тарас Лукич…

— Я понимаю, Пётр Ильич.

Он ушёл. Я слышал, как в коридоре он торопливо одевался — звяканье пуговиц, шаги, дверь.

Сычёв заглянул:

— Павел Андреевич-с… вы знаете, что́ это значит?

— Знаю, Фёдор Игнатьич. Это значит — война.

Сычёв молчал. Потом — тихо, осторожно:

— Не совсем-с. Это значит — холодная война. Тарас Лукич не прыгает первым. Он ждёт. Он сейчас будет смотреть, как мы строим дамбу, как идут работы, какова стоимость, кто на нашей стороне. И когда найдёт слабое место — ударит. Может через месяц. Может через год.

— Тогда у меня есть месяц. Или год.

— У вас есть, Павел Андреевич, — поправил Сычёв, — у нас.

Это было сказано тихо, без подчёркивания, без особого выражения. Но я услышал. И запомнил.

Сычёв перешёл черту. Из «осторожного союзника» в «союзника, который сказал 'мы"». Это была маленькая черта, но она была — и я знал, чего она стоила пятидесятитрёхлетнему канцеляристу с пенсне, тремя замужними дочерьми и привычкой жевать сушёные яблоки.