Сычёв считал — пером в воздухе, шевеля губами.

— Четырнадцать-с, Павел Андреевич-с.

— Кто против?

Гордеев поднял руку. Мельников — но он не имел голоса, и Сычёв его не считал. Лозинский поднял — мягко, как поднимает аптекарь дозу яда. И за Гордеевым — потянулись остальные. Те, кто зависел напрямую: торговцы с пристани, лавочники, арендаторы складов. Те, кто боялся. Те, кто всегда голосовал так, как голосовал Гордеев, потому что иначе у них завтра не было бы поставок.

— Четырнадцать-с, — сказал Сычёв.

— Воздержавшихся нет?

Никто не поднял руки. Двадцать восемь — четырнадцать на четырнадцать. Ровно.

— Голос городского головы — решающий, — сказал Сычёв формально, как требует процедура. — Павел Андреевич, ваш голос?

Я выдержал паузу. Не для эффекта — для того, чтобы дать всем услышать тишину, в которой одно слово стоило восемьсот рублей и две тысячи жизней. Потом сказал — спокойно, без пафоса:

— За.

— Пятнадцать на четырнадцать-с, — сказал Сычёв и записал в протокол. — Постановление принято-с.

Зал выдохнул — тихо, разом, как одно тело. Морозкин сидел неподвижно, но я видел — у него дрогнули уголки губ. Серафим в углу медленно, едва заметно перекрестился.

Гордеев поднялся.

— Господа, — сказал он, и бас его был ровный, без злобы, но с тем особым весом, который бывает у голосов, когда их слышат не ушами, а грудной клеткой, — я голосовал против. Я остался при своём мнении: восемьсот рублей будут потрачены впустую. Вода уйдёт, как уходила всегда, дамба простоит, как стояла. Но решение принято, и я как член сего собрания подчиняюсь решению большинства. — Пауза. — Запомните, однако, этот день. Когда деньги пропадут впустую — а они пропадут, — вспомните, кто сегодня голосовал «за». И кто — «против». Я, со своей стороны, запомню тоже.

Он не сказал «угрожаю». Он сказал «я запомню». И от этого «я запомню» в зале стало холодно — особенно тем, кто проголосовал «за» и зависел от пристани, складов, поставок.

Он сел. Я закрыл заседание. Гласные расходились — медленно, тихо, без обычных разговоров и шуток. Морозкин на выходе чуть кивнул мне — едва заметно. Гордеев прошёл мимо, не глядя.

Сычёв подошёл, когда зал опустел. Снял пенсне. Протёр.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос у него был тише обычного, — это была хорошая речь. И хорошая работа Морозкина. Я не ожидал-с.

— Я тоже, — сказал я. — Морозкин выбрал сторону.

— Он выбрал не сторону, Павел Андреевич, — поправил Сычёв деликатно. — Он выбрал момент. А это — другое-с.

Четырнадцатое и пятнадцатое апреля прошли в работе.

Потапов нанимал артель — сорок мужиков, по полтиннику в день, на десять дней. Брали из нижнего города — потому что для них это были не просто заработки, а — собственные дома, и работали они не за пятьдесят копеек, а за то, чтобы крыша осталась над головой. Старшим артели Потапов взял мужика по имени Потап — крупного, бородатого, из грузчиков с пристани, — и я подумал: Потап и Потапов. Это будет легко запомнить.