Я вышел. Закрыл за собой дверь. По коридору, по лестнице, через общий зал — пошёл к выходу. За моей спиной — снова начал наполняться гул: купцы, торговцы, чиновники, кто-то смеялся, кто-то требовал ещё вина. Жизнь в трактире «У Гордеева» шла своим чередом. И только в одном кабинете на втором этаже — я знал — Тарас Лукич Гордеев сейчас сидел за столом, смотрел в свой стакан с мадерой, и его маленькие умные глаза считали, считали, считали — как считают шахматисты, когда противник сделал ход, который полностью меняет партию.

Ерофей ждал у крыльца. Я сел в дрожки. Руки — только сейчас я заметил — дрожали. Сильно. Я их сжал — и они перестали. Сжал крепче — и чувствовал, как каждый палец ноет от напряжения, которое держалось последний час.

— Куда, Павел Андреич?

— К Морозкину. Дом на Торговой. Знаешь?

— Знаю.

— Вези.

Мы поехали. Вечерний Бережанск — тёплый, июньский, с лёгким ветром, с запахом яблоневых цветов и речной воды. Я сидел в дрожках и смотрел в темнеющее небо, и думал: я только что сыграл в самую рискованную партию за всю свою жизнь — эту и прежнюю — и, кажется, сыграл правильно. Блеф сработал. Гордеев поверил. И теперь у меня было — до лета будущего года — гарантированное перемирие. Год. Целый год, в течение которого я мог строить всё, что задумал: кирпичный завод, воскресную школу, медицинскую подписку, восстановление нижнего города. Без постоянной угрозы.

Год — это много. Год — это почти бесконечность в масштабах уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

Если Гордеев не блефовал в своей сдержанности. Если он действительно решил не провоцировать меня до тех пор, пока не убедится, что мои «три пункта» — настоящие. Если он не пошлёт завтра утром своих людей проверить лесопилку, трактирные обороты и петербургского зятя — и, обнаружив, что я всё-таки блефовал частично (например, про петербургского зятя я не имел полной уверенности), не обрушится на меня с удвоенной силой.

Но — это было «если». А пока — перемирие.

Дом Морозкина был на Торговой улице, над его центральной бакалейной лавкой. Двухэтажный, каменный, чистый, без излишеств — типично старообрядческий: добротно, но без показной роскоши. Лавка на первом этаже уже закрылась — на двери висел тяжёлый замок, — но через ставни второго этажа пробивался тёплый свет свечей.

Ерофей остался с дрожками. Я поднялся по внешней лестнице — деревянной, крепкой, — на второй этаж. Постучал.

Открыл сам Морозкин. Без приказчика, без слуги. В простой льняной рубахе, в домашних штанах, босиком. Как будто только что встал от стола — видимо, ужинал. Удивился: