Я замолчал. Гордеев — сидел неподвижно. Лицо — багровело, медленно, как приливающая кровь. Но глаза — я следил за глазами — оставались спокойными. Холодными. Это был опасный знак: злой, но не потерявший контроля человек — опаснее паникующего.

— Ты блефуешь, Павлуша, — сказал он наконец. Ровно.

— Проверьте, Тарас Лукич. Наведите справки. Пошлите к Ново-Лыковской даче — там есть лесник, с которым вам, возможно, не стоит надолго оставлять наедине инспектора. Пошлите вашего доверенного в Петербург — узнать, как оформлены доли в товариществах. Пошлите кого-нибудь в ваш собственный трактир «Якорь» подслушать, сколько там в действительности проходит денег в день. Проверяйте. У вас есть неделя. Если окажется, что я блефую, — вы тем временем отнесёте свои три листочка к исправнику или в губернию, и покончите со мной. А если окажется, что я не блефую, — у нас с вами будет другой разговор.

Пауза. Долгая.

Я не мигал. Смотрел ему в глаза. В Нижнеярске, в том памятном совещании двадцать третьего года, я двенадцать минут не мигая смотрел в глаза первому вице-губернатору, пока он решал, поддержать ли его нашу позицию по банкротству МУПа. Я тогда победил. Опыт выдержки в глазной дуэли — полезен в любом веке.

Гордеев — первым отвёл взгляд. Не сильно. Чуть-чуть. Посмотрел в свой стакан. Потом — снова на меня.

— Значит, — сказал он, — война.

— Нет, Тарас Лукич. Это вы — решаете. Я — предлагаю мир.

— Мир?

— Мир. Каждый — на своей территории. Вы — не лезете в мои дела. Я — не трогаю ваши. Я не отдаю никаких бумаг в прокуратуру, в губернию, в Министерство. Вы — не отдаёте ваших. Мы — оба держим свои козыри в кармане, и эти козыри служат гарантией взаимного нейтралитета.

— Пока?

— Пока.

— «Пока» — это нехорошее слово, Павлуша. Это «пока» — оно значит «до поры до времени». А время меняется.

— Время меняется, Тарас Лукич. И я — меняюсь. И город — меняется. Вы это видите не хуже меня. Город растёт. Места — хватит обоим. Вам — торговля, пристани, трактиры, ваш мир. Мне — городское хозяйство, школы, больницы, дамба и мой мир. Мы не обязаны любить друг друга. Мы обязаны — не мешать. Это — реально. Это — честно. И это — единственный исход, при котором никто из нас не теряет всё.

Гордеев молчал. Смотрел на свой стакан с мадерой. Потом — на меня. Потом — снова на стакан.

— А Мельников? — спросил он вдруг.

— Что — Мельников?

— Он у тебя — виноват. Он ко мне пришёл, он тебя сдал. Если я с тобой заключу мир — ты его не тронешь?

— Не трону. — Я пожал плечами. — Он — трус, не злодей. С трусами я не воюю.

Пауза.

Потом — Гордеев сделал то, чего я не ожидал. Он рассмеялся. Коротко, сухо, одним «хр». Как будто что-то застряло в горле и вышло наружу.