Пожарная каланча — деревянная, с трещиной в основании, площадка наверху — перекошена. Я посмотрел на неё и подумал: если загорится один дом в нижнем городе — сгорят все. Деревянная застройка, плотная, ни одного противопожарного разрыва, вода — в колодцах, пожарный обоз — где-то при полиции, но я уже подозревал, в каком он состоянии.

Земская больница — одноэтажное деревянное здание, серое, с покосившимся крыльцом. Я не заходил — но посмотрел и запомнил. Двадцать коек на двадцать пять тысяч человек. Один врач. Два фельдшера. И восьмисот рублей в год от земства.

Мы ехали обратно вверх, к Соборной улице, и я молчал, а Ерофей молчал тоже, — и в этом молчании я считал. Двадцать пять тысяч человек. Один врач. Одна аптека. Ни одного водопровода. Улицы — болото. Пожарная каланча — гнилая. Колодцы — отравлены. Больница — на ладан дышит. Мост через овраг между верхним и нижним городом — два бревна и доски, по которым мне было страшно ехать в дрожках. Дамба — если она вообще есть — в таком состоянии, что лучше не проверять.

Я видел районы в Нижнеярске — Заречный, Привокзальный, — которые считались «проблемными», и жители которых писали жалобы на ямы в асфальте и отсутствие детских площадок. Они не знали, что такое «проблемный район». Вот это — проблемный район. Весь город — один проблемный район.

Господи. Это девятнадцатый век.

Ужин был в шесть — Прохор доложил: «Кушать подано, Павел Андреевич, Анна Павловна и Николай Павлович ожидают-с», — и я пошёл в столовую, и в этот момент я понял, что все предыдущие испытания сегодняшнего дня были разминкой, а настоящий экзамен начинается сейчас.

Потому что запонки можно застегнуть руками Прохора. Чай можно перелить в нужную посуду. Город можно осмотреть молча. Но с детьми — с чужими детьми, которые ждут за столом отца, которым я не являюсь, — молча не получится.

Столовая: длинный стол под белой скатертью, свечи в канделябре — электричества здесь нет и не будет ещё двадцать лет, — и за столом сидели двое.

Девушка — тонкая, высокая, с прямой спиной, тёмные волосы зачёсаны гладко, серые глаза — мои глаза, то есть глаза Стрешнева, — и выражение лица внимательное, настороженное, как у человека, который привык наблюдать и делать выводы. Бледная. Черты — правильные, тонкие, от матери — я узнал портрет. Платье тёмное, скромное, воротник под горло. Анна. Девятнадцать лет. Моя дочь.

Не моя. Его.

Мальчишка — нет, подросток, — рыжий, в отца, но худой и нескладный, угловатый, с веснушками на носу и живыми карими глазами, которые метались по комнате, не останавливаясь ни на чём. Рубаха — гимназическая, под серым сюртуком. Ещё пятнадцать лет — шестнадцать будет через два дня, но я этого пока не знал, и это аукнется. Николай.