Дом Гордеева бросался в глаза — трёхэтажный, с колоннами, с балконом на втором этаже, — на фоне остальной застройки он выглядел как линкор среди рыбацких лодок. У дома стояли двое людей в поддёвках и кланялись входящему — крупному, грузному, которого я не видел в лицо, но которого можно было угадать по одному размеру дома.

— Это чей дом? — спросил я Ерофея, кивнув.

Ерофей обернулся с таким выражением, как будто я спросил, чей Преображенский собор.

— Тараса Лукича-с. Гордеева.

— Ага, — сказал я. — Красивый.

Ерофей промолчал. Но по молчанию я понял: мой вопрос — это ещё один пункт в его внутреннем списке странностей. Голова, который не узнаёт дом человека, к которому ездит каждую среду на карты. Записываем.

Нижний город начинался за оврагом, и контраст был — как ступить из плохого района в ужасный. Дорога шла вниз, к реке, и вместе с дорогой вниз шло всё: качество домов, качество улиц, качество жизни. Деревянные дома — покосившиеся, почерневшие, с просевшими крышами и заплатами из горбыля. Заборы — гнилые, подпёртые кольями. Мостки под ногами — а мы вышли из дрожек, потому что дальше ехать было нельзя: улица превращалась в месиво грязи и талого снега — хлюпали и проваливались.

Кузнечная слобода — грохот молотов, дым, искры из кузниц, мальчишки в кожаных фартуках у горнов. Рыбацкая — запах рыбы, тяжёлый, тухловатый, сети развешены на кольях, как паутина. Базарная площадь — толкотня, крики, телеги, лоточники, — и среди всего этого — дети, босые, чумазые, в рваных рубахах, в марте, на снегу. Я смотрел на босые ноги мальчишки лет семи, стоявшего в луже, и у меня что-то сжималось внутри, — и это было не сострадание в чистом виде, а злость, профессиональная злость чиновника, который видит, что система не работает.

Колодцы. Я обратил внимание на колодцы — потому что тринадцать лет в ЖКХ учат замечать инфраструктуру раньше, чем людей. Колодцы были открытые, без крышек, и рядом с одним — в двадцати шагах, не больше — стояла выгребная яма. Открытая. Без всякого ограждения. Грунтовые воды, просачивание, кишечные инфекции, тиф, холера — всё это выстроилось в моей голове в цепочку, которую любой санитарный врач двадцать первого века нарисовал бы с закрытыми глазами.

Пристань — замёрзшая Волга, серая, бескрайняя, в трещинах и наплывах льда. Баржи — вмёрзшие, на боку, ждущие весны. Склады — деревянные, длинные, с замками. «Собственность Т. Л. Гордеева» — табличка на одном, аккуратная, свежевыкрашенная. Гордеев. Пристани — его, склады — его, трактир «Якорь» вон там, у спуска к воде, — тоже его. Половина нижнего города кормится с руки одного человека.