Я попытался что-то сказать. Не нашёл слов. Только сжал её руку ещё раз. Анна — кивнула. Достала платок. Промокнула глаза — быстро, без всхлипа, как это делают женщины, которые с детства научились не плакать на людях. И сказала — деловым тоном, изменившимся за секунду:

— Пейте чай, папа. Пока горячий. Глафира сейчас принесёт горчичники. И сухари. Карл Иванович сказал — есть надо понемногу, но часто.

Я пил чай. Анна сидела рядом — на стуле, который перенесла сама от моего секретера. Не уходила. И я лежал, и пил, и кашлял, и думал: вот оно. Вот ради чего. Не ради дамбы. Не ради бюджета. Не ради будущей кирпичной фабрики и не ради того, чтобы переписать историю России на сто сорок лет вперёд. А ради того, чтобы девятнадцатилетняя девушка, которая в первый день называла меня «вы» с тем холодом, которым жгут, — сегодня сидела у моей постели и боялась, что я умру.

Это — оказалось важнее всего.

Двадцать шестого, двадцать седьмого, двадцать восьмого, двадцать девятого — четыре дня я лежал.

Лежал — сильно сказано. Лежал — по стандартам Вебера, который заглядывал ко мне утром и вечером, простукивал грудь, ругал по-немецки (тихо, под нос, я не понимал слов, но интонацию узнавал) и удлинял срок постельного режима ещё на сутки каждый раз, когда видел, что я пытаюсь дотянуться до бумаг.

Бумаги, разумеется, были.

Сычёв приходил — каждый день, около полудня. Прохор провожал его в спальню, ставил у двери, и Сычёв входил с папкой под мышкой и вицмундиром, аккуратно застёгнутым по случаю болезни хозяина. Садился на тот же стул, где сидела Анна. Открывал папку.

Это была революция в доме Стрешнева: секретарь городской управы являлся в спальню купца первой гильдии с делами. В нормальной жизни такого не бывало — Стрешнев приходил в управу, а не наоборот. Но я договорился с Вебером: «Карл Иваныч, я не встану. Обещаю. Но я не могу не работать. Город — не отдых после паводка, а работа после паводка». Вебер вздохнул, поправил пенсне и согласился — «при условии, что не более получаса в день и в горизонтальном положении». В горизонтальном положении я и принимал Сычёва: лёжа на подушках, с пенсне Стрешнева на носу (близорукий он был дальнозорок, и для чтения мне пенсне очков не требовалось, но я подкладывал старые стрешневские пенсне на стол для подписи — иначе руки дрожали и я не мог писать).

Сычёв докладывал. Точно. По пунктам. Без воды:

Восстановление нижнего города. Шестьдесят домов. Из них тридцать пять — повреждения средней тяжести: жители уже сушат, чинят полы, перекладывают печи. Тринадцать — серьёзные: ремонт нужен капитальный. Двенадцать — те самые, непригодные.