Тринадцать с половиной тысяч рублей — таков был общий ущерб, посчитанный Сычёвым по моим методикам, к концу третьего дня. Из них семь — Гордеев. Остальные шесть с половиной — все остальные. Двести семей нижнего города. Двенадцать — без крова. Триста человек — без запасов на месяц вперёд.

В городской казне — две тысячи двести. Из них на восстановление — сколько я могу выделить? Ну, может быть, пятьсот. Шестьсот, если экономить на всём. Это — капля. Капля в ведре.

Нужны другие источники. Пожертвования. Сбор. Морозкин — он первым придёт. Возможно, Кашин — у него есть личные сбережения, я знал. Купец Завьялов — тот, чей кожевенный завод стоял на Рыбацкой, — благодарен, что завод уцелел. Пышкин — мукомол. И, может быть, — даже Гордеев. Не из доброты, а потому что не дать после такого — это уронить лицо в городе.

Я сидел в управе при свече и составлял список — кого попросить, сколько, под каким предлогом. Это была чиновничья работа — та самая, которой я занимался тринадцать лет в Нижнеярске, — и в этой работе я чувствовал себя как рыба в воде. Несмотря на всё.

Двадцать пятого апреля, в три часа дня, отец Серафим отслужил молебен на берегу Волги.

Молебен — благодарственный. Что беда миновала. Что вода — спала. Что город — устоял (в основном). Серафим вышел на берег — туда, где гнилая дамба теперь стояла окружённая четырьмя рядами мешков с песком и подпёртая брёвнами Афанасьева, — в полном облачении, с крестом и кадилом, с двумя дьяконами и хором из десяти певчих. На берегу собрался, наверное, весь город — и верхний, и нижний, и даже из уезда люди приехали посмотреть, что в Бережанске не унесло.

Я стоял в первом ряду. Слева — Кашин. Справа — Морозкин. Впереди, у самой воды, — Серафим.

Вода в Волге — успокоилась. Не тихая, нет, — она никогда не бывает тихой, даже в августе, — но без той свирепости, с какой шла два дня назад. Уровень — почти обычный для этого времени, аршин с небольшим. Льда — нет, ушёл. Только мусор по берегу, обломки, чьи-то ведра, доски — следы того, что было.

Серафим служил долго. Молебен — короткий, минут сорок, — но он растянул его, потому что в каждое слово он вкладывал не формальный обряд, а — содержание. «Господи, благодарим Тебя, что в милости Твоей оградил нас от воды многой… Господи, помилуй рабов Твоих, в трудах и в страхе подвизавшихся… Господи, упокой раба Твоего Тимофея, в ночь сию преставившегося…»

Тимофей Ильич. Серафим узнал имя. И помянул. Старик, которого никто из присутствующих, кроме сапожниковских мужиков, никогда не знал, — был помянут в общем молебне, перед всем городом, как часть общего дела. Это было правильно. Это было то, что я не умел и чему мне ещё предстояло учиться: умение сделать одно имя — общим.