Шестьдесят домов попали под воду. Из них — Потапов, обходивший с моим помощником каждую слободку и фиксировавший повреждения, — нарисовал ведомость, корявую, но точную: тридцать пять домов — повреждения средней тяжести (вода стояла в избе один-два дня, мокрые полы, испорченная мебель, провалившиеся ставни — но дом восстановим). Тринадцать — серьёзные (стены подмыты, печи раскисли, требуется капитальный ремонт). Двенадцать — непригодны для жилья: либо настолько повреждены, что проще снести, либо унесло целиком.

Двенадцать семей — без крова.

Колодцы — из шести, что были загрязнены до наводнения, теперь все шесть были полностью загажены. И ещё три, которые до наводнения были чистыми, — теперь стояли с водой неизвестного происхождения. Девять колодцев из четырнадцати — непригодны. Вебер прислал короткую записку: «Срочно засыпать загрязнённые колодцы хлорной известью или закрыть. Опасность тифа — высокая. Веберъ».

И — отдельной строкой в ведомости Потапова — стояло: «Трактиръ Тараса Лукича Гордеева 'Якорь" — затоплен полностью. Подвалъ — испорченъ. Запасы вина, мяса, муки — пропали. Стѣны нижняго этажа — подмыты».

Гордеев. Я знал, что это сделает Гордеев — узнаю позже, через Сычёва. Тарас Лукич, который голосовал против восьмисот рублей на дамбу, потому что «каждый год обходится», теперь стоял посреди затопленного подвала своего трактира и считал убытки. Сычёв, осторожно: «Говорят-с, тысяч на пять убытку. Может, на семь». Семь тысяч. Десять годовых жалований городского головы. Прямые убытки — за один день паводка. Те самые убытки, о которых на думском заседании говорил Морозкин: «восемьсот рублей теперь — или десять тысяч убытков потом».

Гордеев — я представил себе — стоял в своём затопленном подвале и думал. Думал не быстро, не суетно — а медленно, тяжело, как медведь, обдумывающий нанесённую ему рану. И в его мыслях — я знал — фраза «городской голова мог это предотвратить и не предотвратил» сейчас не звучала, потому что она была неправдой. Звучала другая: «городской голова сделал то, что я ему не позволял делать, и я оказался не прав». А «не прав» — это для Гордеева было хуже любого убытка.

Тихая ярость, как сказал бы Сычёв. И эта тихая ярость — это была вторая половина последствий, которые я подсчитывал. Первая — двенадцать семей без крова и один утонувший старик. Вторая — Гордеев, который теперь будет ждать момента отыграться. Не за «Якорь» — за «не прав».

Я организовал комиссию по ущербу. Сычёв, Потапов и я. Подсчитывали — дом за домом, семья за семьёй, имущество за имуществом. Ничего подобного в Бережанске никогда не делалось: при паводках просто оплакивали потерянное и продолжали жить дальше. А я хотел — точные цифры, поимённый список, понимание, кому сколько нужно. Потому что после катастрофы должна быть помощь, а помощь без учёта — это не помощь, а раздача милостыни.