— Ну, дома по левую руку мы зачистили. В первом прислуга, семья. Во втором, похоже, тоже боевые холопы, трое. Но спеленали живыми всех. Одному моему в руку прилетело сабелькой, и серьезно. По остальным не в курсе, поспешили к вам на выстрел.

— Здесь, как видишь, все. Одному моему боярин плечо прострелил, но в целом порядок. Проверь, как там на дворе у остальных. И если ладно, подай сигнал Кузьме Платоновичу.

— Сделаю.

Вообще-то, вот так, с наскока, без подготовки штурмовать боярскую усадьбу — та еще глупость. Но иного выхода у Овечкина не было. Ни приведи господь весть о возвращении Кузьмы дойдет до боярина, тот и мгновения лишнего в Пскове не задержится. А это может обернуться большими жертвами. Так что риск, не без того. Но риск оправданный.

Во дворе все тихо. Усадьба полностью контролировалась лешаками и безопасниками. Потерь и раненых больше не было, что грело душу. Хватит с них уже имеющихся тридцати трех несчастий.

Вышел за ворота и посигналил фонарем вправо по улице, где за изгибом укрывалась карета княгини. Заодно подал сигнал и влево. Дальше стрельцы из личной роты княгини уж сами по цепи передадут да уберутся восвояси. Нечего народ пугать своим воинственным видом. И без того небось хозяева подворий, где были расставлены пикеты, думают да гадают, что это было.

— Княгиня, ты что это учинила⁈ Возомнила, что тут Москва и волей Рюриковичей можно согнуть любого боярина⁈ — в праведном гневе взъярился Борятский, едва Елизавета переступила порог его рабочей светелки, куда и определили пленника.

Несмотря на то что был связан, он даже попытался подняться со стула, но стоявшие за спиной безопасники вернули его на место, опустив ему на плечи руки.

— Опоздал ты, Александр Емельянович. Я уж давно принадлежу к роду Трубецких. И боярин ты только пока. Стоит тебя вывести на вече, как ты сразу же лишишься боярского звания, а там и лобное место недалече. Это я тебе истинно говорю, как главный судья земли Псковской.

— О каком предательстве ты вещаешь, княгиня?

— А ты не ведаешь?

— Истинно не ведаю!

— Здравия тебе, Александр Емельянович, — смиренно поздоровался вошедший в светелку Овечкин.

— Кузьма⁈

— Не ожидал? Думал, все еще в темнице меня каленым железом гладят да на дыбу вздымают? А-а-а, понима-аю. Небось уж схоронил меня грешного. Да вот твои хозяева порешили, что с меня еще какой толк будет.

Было видно, что Кузьма наслаждается каждым моментом разыгрываемой сцены. Это был его час триумфа. Как же он грезил об этом в темном подземелье, когда ему выворачивали руки, жгли, резали и вгоняли под ногти иглы.