Сверху хохотали. Сверху играла музыка: глупая, рваная, напоминающая пьяный пляс на поминках. Сверху пахло сладким: чем-то липким, химическим, будто мёд смешали с дымом. Я поднялась со дна, стряхивая с себя ил, будто старую кожу сдирала.
Мир изменился. Не стало берега, который я помнила. Деревьев стало меньше. Лес отступил, будто его лишили куска плоти. Там, где раньше была тропа и кусты, теперь стояли странные палки, гладкие и прямые, а рядом железные коробки, пахнущие маслом и перегоревшей сажей. Свет был тоже другой: не солнечный и не лунный – острый, белый, чужой.
Люди тоже были другие. Одежды на них болтались странные. Они говорили громко, быстро, ломая слова. Они держали в руках маленькие блестящие штуки и смотрели в них чаще, чем друг на друга. И всё равно внутри они были те же.
Жадные до зрелищ. Глухие к чужой боли. Уверенные, что чужая смерть – это всегда история, не про них. Меня потянуло к поверхности, словно я на мгновение превратилась в пузырь воздуха.
Тенью появилась я на водной глади. Вода расступилась, и я подняла голову. Ночь стояла тёплая, вязкая. Над озером висел туман, приглушая звуки и скрывая моё появление. На берегу горел огонь, и вокруг него сидели они – пятеро или шестеро, я не смогла посчитать из-за белых, рваных клочьев тумана, скользивших над озером. Мне и не нужно было считать – лишь выбрать.
Они смеялись. Кто-то кричал: «Давай ещё раз!» Кто-то отвечал: «Да не ссы, тут мелко!» Кто-то странно кривлялся, держа перед лицом что-то яркое.
И один стоял ближе к воде. Он только что нырял. Вода стекала с его волос, блестела на плечах. Он отфыркивался и ругался, а потом поднял руки, показывая что-то остальным.
- Я нашёл! - крикнул он, и голос его разрезал ночь, словно острое лезвие ритуального ножа. – Там камень… ну, типа… с рисунком!
Слово «рисунок» ударило по моему нутру. Узел сна опять скрипнул. Я вспомнила, но не разумом, а телом, которое стало водой: камни на дне, гладкие, холодные; руны, выжженные в пространстве; венец Ведагорова слова.
Он нашёл. Он тронул. Он сорвал. И тогда во мне поднялась обида. Обида не стареет. Она лежит на дне, словно обглоданная кость, и ждёт, пока к ней прикоснётся живое.
Я посмотрела на него, и сердце моё, если бы оно у меня было, ударило бы так, что вода вскипела. Потому что я увидела в нём своего насильника. Не лицо, нет. Лица меняются. Времена меняют лица, как меняют рубахи. Я увидела жест: как он запрокидывает голову, смеясь. Я увидела уголок рта, когда он презрительно плюёт в сторону. Я увидела ту же самую уверенность: «Мне всё можно». И что-то в его взгляде – короткое, хищное было точно таким же, как тогда, на Красную горку, когда меня тащили к воде.